В это время мама лихорадочно трудилась над новой поэмой. Она называлась «Мне приснилась золотая цифра пять». Поначалу работа над поэмой происходила в дневные часы, а вечера поэтесса проводила со своей любовницей, поедая сандвичи с огурцами и спаржей и сплетничая о докторе Финче, его домашних и пациентах.

Потом я начал замечать, что глаза матери меняются. Зрачки расширились, и от этого взгляд казался-темнее.

Я разволновался настолько, что даже предупредил доктора:

— По-моему, у мамы назревает новый психический срыв.

Он ответил лишь, что я чересчур чувствителен, и он лично уверен, что срывы ей больше не грозят.

Словно коза или собака, умеющие предугадывать землетрясение, я всегда чувствовал приближение маминого безумия. Речь ее убыстрялась, она переставала спать по ночам и начинала есть всякую дрянь, например, свечной воск.

В то лето я почувствовал близящуюся катастрофу, когда мать начала без конца крутить одну и ту же песню — Фрэнки Лэйн, «Ты разбиваешь мое сердце, потому что уходишь». Одновременно ей заприкалывало обклеить кухон-ный стол журнальными вырезками.

— Хочу создать в доме творческую атмосферу, — заявила она. — Эти образы должны окружать меня во время работы.

— Но ведь это всего лишь реклама сигарет, — пытался я ее урезонить.

— Сигареты значат для меня очень много. Они — символ.

— Символ чего?

— Ш-шш, — прервала мать. — Мне нужно слышать биение собственного сердца. — Она провела пальцами по столу, явно что-то разыскивая. — Ты случайно не сидишь на моем клейком карандаше?

Вместе с Дороти в мамин дом пришли отличные диски. Мне нравилось приезжать в Амхерст еще и потому, что там можно было слушать Карлу Бонофф и курить сигарету за сигаретой.

В тот вечер, едва свернув на Дикинсон-стрит, я сразу заметил неладное. Жалюзи в доме оказались подняты, и во всех окнах горел свет. На улице перед домом было светло, как в полдень.

Медленно, ощущая неизбежность страшных событий, я приблизился к двери, открытой настежь.

Во всю мощь стереоколонок распевал Леонард Коэн. Я прошел по коридору и в кухне увидел Дороти. Смеясь, она мазала на хлебцы горчицу.

— Привет! — возбужденно воскликнула Дороти, не в состоянии скрыть истерическое настроение. — Я вот делаю... — От смеха она не могла договорить фразу.

Дверь во двор тоже стояла настежь.

— А где мама?

— Я здесь, — раздался из ванной ее певучий голос.

Я осторожно обошел неуемно хохочущую Дороти и направился на голос. Заглянул в ванную.

Мать расслаблялась в наполненной розовыми пузырьками воде.

Дороти подошла ко мне.

— У твоей мамы случилась небольшая неприятность.

Она разбила в ванне стакан.

Смех матери звучал глубоко и зловеще. Он привел меня в ужас.

— Я истекаю кровью, — сказала она. — Только стакан разбила не я, а Дороти.

Коэн продолжал петь.

Я вышел из ванной, остановился в кухне и вдруг увидел, что на лужайке перед домом что-то блестит. Направился в столовую и там обнаружил, что дверцы буфета распахнуты настежь, а сам буфет совершенно пуст. Я снова пошел к распахнутой двери во двор.

Падавший из окон свет открыл мне поле битвы. Тарелки и блюдца, телевизор, стулья, книги, чашки, вилки, ложки и ножи — все валялось на траве, тускло поблескивая.

— Какого черта вы тут творили? — вне себя закричал я. Меня сразила паника. Все начинается заново, опять случилось самое страшное.

Рядом со мной оказалась Дороти. Она по-прежнему хохотала.

— Мы немножко повеселились.

Ее глаза тоже казались ненормальными. Я понял, что мать не только сошла с ума, но на сей раз прихватила с собой подружку.