— Мы немножко повеселились.

Ее глаза тоже казались ненормальными. Я понял, что мать не только сошла с ума, но на сей раз прихватила с собой подружку.

— Вы обе совершенно не в себе, — заметил я. Сердце мое бешено стучало; больше всего на свете хотелось повернуться и убежать прочь. А еще лучше не убежать, а убить мать. Лицо горело, словно конфорка плиты, а сам я трясся от ненависти и злобы. Потом, так же внезапно, пришло отупение. Словно на миг приоткрылась дверь, показав ужасные чувства, которые теснились в моей душе, и я немедленно ее захлопнул, не желая знать, что творится внутри. Я жил, словно врач в отделении неотложной помощи. Научился блокировать все эмоции просто для того, чтобы справляться с любой ситуацией, будь то очередное мамино помешательство или смерть кота в бельевой корзине.

Мать вышла из ванной в халате. С нее стекали розовые струйки.

— Это сделала Дороти, — заявила она, прикуривая и показывая сигаретой во двор.

Дороти подскочила и шлепнула мать по руке.

— Неправда, обманщица!

Мать рассмеялась и сказала торжественным тоном мудрой женщины:

— Да, ты.

— Врешь! — жизнерадостно завизжала Дороти. Я сказал:

— Пойду наверх. Нужно кое-что взять.

— Что взять? — Дороти очень хотелось все выяснить.

— Просто кое-что, — сердито огрызнулся я, выскакивая из комнаты и бегом взлетая по лестнице. Тут же набрал номер Хоуп. — Мама снова спятила, и Дороти, кажется, тоже.

В случае кризиса Хоуп была безупречна, впрочем, как и все Финчи. Времени даром она не теряла.

— Сейчас позвоню папе. Следи за ней.

Я повесил трубку и спустился вниз. Мать и Дороти сидели в гостиной. Дороти жгла над пламенем свечи купюру в пятьдесят долларов.

— Что ты делаешь? — в ужасе спросил я.

Ответила мать:

— Она распоряжается собственными деньгами, как хочет. И не суй нос не в свое дело.

Я опустился на диван как можно дальше от Дороти. Мать развалилась в кресле напротив нас. На стене, как раз над ее головой, скалила желтые зубы африканская маска.

Мать не только выглядела совершенно и абсолютно безумной, но, казалось, ей нравится это состояние. Словно она с удовольствием отправила собственный ум на каникулы. Не отрываясь, она смотрела на меня через всю комнату, глубоко затягиваясь и намеренно шумно выдыхая дым.

— Ты выглядишь не совсем нормальной, — заметил я.

Она упрямо склонила голову.

— А я вообще когда-нибудь казалась тебе нормальной?

Когда-нибудь я была той матерью, какую тебе хотелось иметь?

Главное, ее не разозлить.

— Ты хорошая мать, — солгал я. — Просто я за тебя беспокоюсь. Ты сейчас выглядишь немного странно.

Тут на меня набросилась Дороти:

— Ты очень любишь осуждать. Именно из-за таких, как ты, твоей маме настолько тяжело жить. То есть я не хочу сказать, что ты это нарочно, но твое поведение угнетает. — Она повернула над огнем пятьдесят долларов, поджигая другой конец.

Мать не отрывала от меня изучающего взгляда.

Дороти, словно ребенок, увлеченный игрой, глядела на пламя, банкноту и собственные длинные красные ногти. Ногти эти резко контрастировали с ногтями матери, вечно обгрызенными до мяса.

Через двадцать минут приехала Хоуп и стремительно влетела в комнату.

—- Привет, — настороженно произнесла она, опуская на пол пакет. Сумку поставила на стул. — Что у вас здесь происходит?

— О, какой совершенно неожиданный сюрприз! Добро пожаловать, Хоуп! — Мать с подозрением взглянула на меня.

Хоуп подошла к дивану и села рядом со мной. Она так давно помогала отцу, что манера ее была ненавязчивой, осторожной, спокойной и профессиональной.