– Это сумасшествие, такое ожидание, не правда ли? – заметил сэр Эдвард Фрай своему персональному секретарю, когда они читали «Британские новости» на страницах «Курьера» в элегантной комнате для завтраков в Венецианском дворце лорда Чарльза Стеворта, стоявшем у подножия средневековых стен, окружавших императорскую резиденцию Хофбурга. Благодарение Богу, Артур Уэлсли имеет крепкие нервы, клянусь, я бы потерял голову и бежал из Парижа задолго до этого. Вот что я могу добавить.

Его секретарь, который до недавнего времени служил клерком у бригад-майора Тарквина Йорка, военного атташе британского посольства в Париже, мрачно произнес:

– Майор Йорк упоминал в донесении на прошлой неделе, что несколько подготовленных батальонов разоблачены в Бельгии. Он, похоже, считает, что лучшие войска ожидают своего часа в Англии. Он полагает, что наше правительство совершило большую ошибку, отказавшись обратиться к миллионной армии, чтобы регулярные воинские части могли Быть освобождены для службы за границей.

– Майор Йорк абсолютно прав, – заметил лорд Стеворт, входя в комнату и слыша слова секретаря. – Я имел в виду то же самое в докладе лорду Ливерпулу прошлым месяцем, убеждая его прислать лучшие части.

– Но, конечно, Йорк преувеличивает неподготовленность наших войск в Бельгии! – запротестовал Эдвард Фрай.

– Хотелось бы, чтобы это было так, сэр. Но боюсь, мы должны считаться с мнением майора Йорка. Так как, находясь в лагере лорда Аксбриджа, он хорошо знает, насколько плохо складывается общая ситуация.

Это мнение разделялось в остальном мире. Вся Европа была возбуждена, и искаженная информация о развитии событий продолжала наводнять Брюссель. Паника по поводу вторжения Бонапарта достигла безумных размеров в Брюсселе к концу апреля, и город стал напоминать Париж в феврале. Но меньше чем неделю спустя в городе перестали обращать внимание на слухи, в то время как его продолжали наводнять разбухавшие части «бесславной» армии Веллингтона.

В конце мая генерал Блюхер расположился с прусской армией в тысяч человек в Шарлеруа, и сразу снова внимание европейцев было приковано к театру военных действий. И хотя атакам французов не хватало подкрепления, ставки резко поползли вверх. Заключались новые пари. Двадцать к одному в пользу Бони. Герцог Веллингтон, которого сначала хвалили за крепкие нервы и терпение, становился мишенью все более громко звучащей критики. Чего ждал «старый Нози»? Разве он не собирался мобилизовать свои войска? Неужели англичанин ежечасно утрачивал свою миссию спасителя мира? А что касается самого Наполеона? Где была его сила, с которой он побеждал в прошлом своих врагов? Разве он не был осведомлен о том, что русская и австрийская армии быстро приближались к Бельгии, и не надеялся взять поле сражения до того, как кончится лето? Было ясно, что должно что-то произойти. И скоро.

В Шаранте цветение поздней весны наполняло землю. Зазеленели виноградники, покрылись цветами клумбы. Сирень, тюльпаны и гиацинты украсили землю, наполняя своими запахами разбуженный сад. Яблоневые и грушевые деревья были покрыты бело-розовыми цветами, и на пастбищах рядом с кобылицами резвились долговязые жеребята.

Ровена Йорк стояла у окна дома в Шартро, думая о Квине. С того давнего утра, когда она с Исмаилом уехала из Парижа, мысли о муже никогда не покидали ее. Сначала она убедила себя, что никогда не захочет видеть его снова, и, ошеломленная его предательством, не желала говорить о нем с кем бы то ни было, так как ее рана была еще слишком свежа. Но как только Исмаил уехал в Бельгию, она ждала, сгорая от нетерпения, что Квин напишет ей, пришлет хоть слово. Любое слово – даже ненавидящее. Но друг за другом тянулись длинные недели, а он не писал.