По мере того как медленно проходили недели, отчаяние Ровены сменилось гневом, и она решила написать Квину, что считает его мелочным, дурно воспитанным и несправедливым человеком, потому что он наказывает ее таким образом. Перепачканные чернилами и пестрящие подчеркнутыми словами письма каждую ночь оставались высыхать на ее туалетном столике только для того, чтобы быть разорванными на кусочки или сожженными в припадке раскаяния на следующее утро.

Постепенно гнев Ровены исчез, но глухая боль утраты не проходила. Беспокоило не только страстное желание снова увидеть Квина, вытеснявшее все другие эмоции, но и страх за него, ужас, порожденный страхом смерти, постоянная мука каждой офицерской жены, особенно потому, что новости, приходящие в те дни из Брюсселя, были почти зловещими.

Наиболее пугающие известия Ровена недавно узнала из длинного письма от Шарлотты Йорк. С ее слов следовало, что части, где служил Квин, будут направлены на передовую, когда линия фронта окончательно выяснится. И там он и его солдаты должны будут отразить натиск французской атаки. Было невыносимо думать, что он может быть ранен или убит. Какое значение имели какие-то размолвки между ними, когда для него возникла реальная угроза погибнуть от пушечного ядра или сабли?

– Я должна увидеть его, – подумала Ровена, глядя на заречные холмы с зелеными виноградниками и распаханными полями. – Я все ему прощу. И, конечно, он простит меня. Невозможно, чтобы такие недостойные чувства, как гордость и обида, встали между нами.

Она должна ехать в Брюссель. Но как? Ее тетя и дядя никогда не позволят ей. Не позволит и Симон, с каким бы пониманием он к ней не относился. Джейми, возможно, согласится сопровождать ее, если она его об этом попросит, но он еще слишком слаб, чтобы выдержать долгое путешествие. Она должна ехать одна или рассчитывать на помощь друзей. Но на кого?

Слоняясь по комнате из угла в угол и ломая руки, Ровена перебирала в уме знакомые имена. Никто в доме не мог ей помочь, ни Жюсси, ни Мадлон, ни кто-то из слуг. Джерард и Полина остались в Париже. Если бы она могла передать письмо Исмаилу! Конечно, он приехал бы и увез ее.

В конце концов Ровена отправилась на поиски Джейми, который, она могла на это рассчитывать, с сочувствием отнесется к ее страхам. Она обнаружила его сидящим на террасе и наслаждающимся солнцем, как он делал каждый полдень, до того как Жюсси забирала его обратно отдыхать. За время болезни он очень похудел, и хотя солнце подрумянило его красивое лицо, загар не скрывал острые очертания его скул и запавшие глаза.

Он дремал, когда Ровена вышла на террасу, но шорох ее юбки по теплым камням разбудил его. Подняв голову, он улыбнулся ей той особой улыбкой, которая, казалось, была у него специально для нее. Протянув руку, он притянул ее к себе, и Ровена села на низкие перила террасы.

Какое-то время оба молчали. Лицо Ровены хранило замкнутое выражение. Солнце сверкало в ее неприбранных рыже-золотых волосах. Она выглядела небрежно, но – Джейми не мог не отметить этого – все равно оставалась очаровательной. Несмотря на ее беспокойство, на ее непричесанные волосы, на то, что она, как и он, сильно похудела, она казалась ему более прекрасной, чем раньше.

И, конечно, Джейми знал почему. Тот, кто глубоко любил сам, видел эти признаки в другом. Хотя случайная трещина пролегла между Квином и его женой, Джейми почувствовал при возвращении Ровены в Шартро, какие большие перемены вызвала в ее бурном темпераменте любовь к его брату. Она сделала Ровену более мягкой, более прелестной, более соблазнительной, чем прежде, и сердце Джейми заныло, когда он увидел печаль в ее глазах и отпечаток острого страдания на лице.