Анвар, мне сообщили из высоких источников, что береговая охрана США потопила вчера в спорных водах канадскую подводную лодку.

– Все воды спорные, – проворчал Анвар Садат, и его лицо стало привычно каменным. Такое лицо было у Великого Сфинкса в Египте фараонов, когда он был еще целым, не выветрен столетиями и полон самодовольной тайны.

Анвар Садат пробежал глазами остаток письма.

Этот инцидент энергично замалчивается обеими сторонами, чтобы не допустить обострения дипломатических отношений, но это, быть может, первая стычка большого конфликта. Может быть, тебе необходимо привлечь к этому факту внимание мирового сообщества, и тогда твои взгляды получат одобрение и уважение, которого они столь сильно заслуживают.

Анвар Садат одобрительно кивнул.

– Я так и сделаю, – объявил он. Потом вспомнил, что это не телефон, он подвел курсор к пиктограмме ответа и набрал несколько слов, добавив: «Мой прелестный сфинкс».

Письмо полетело по волоконной оптике к своему неизвестному месту назначения. Наблюдая за священнодействием компьютера, Анвар Садат хотел быть лучом света и полететь за письмом в ждущие объятия своей будущей любви.

Он тосковал по этим объятиям, по нежным касаниям пальцев Госпожи Кали. Он чувствовал эти пальцы на своих бровях, на губах и в таких местах, о которых не стоит думать, когда ее нет рядом. Но такие мысли приходят без приглашения. Он подошел к книжной полке и снял оттуда книгу древней эротики, «Камасутру».

Впереди его ожидала долгая и бессонная ночь. Невозможно было предугадать, когда Госпожа Кали ответит, если ответит вообще. А ему, чтобы составить на завтра речь, нужна ясность разума.

Определенные гормоны облегчают мыслительный процесс. Хотелось бы только, чтобы их выделение не требовало нескромных книжек и собственных манипуляций.

Это было в высшей степени недостойно. Вот была бы у него личная рабыня со змеиным станом и газельими глазами, которая приложила бы необходимые мази к должным частям его анатомии, которые все сильнее и сильнее бились, как попавшая на крючок рыба.

Весьма стимулирующий крючок, должен был он признать.

Глава 22

Смерть Томаззо Теставерде могла бы оказаться такой же никчемной, как и его беспутная жизнь, если бы не тот факт, что в его жилах текла сицилийская кровь.

После вскрытия его синюшное тело подготовили для передачи родственникам.

Беда была в том, что никто не хотел получать его труп.

Ни его мать, которой он стал чужим.

Ни его многочисленные трудолюбивые дядюшки.

В конце концов отец его отца, Сирио Теставерде, согласился вступить во владение покойным Томаззо Теставерде.

Он появился в морге округа Барнстэйбл и сказал просто:

– Я приехал за своим внуком Томаззо.

– Сюда, пожалуйста, – показал рукой скучающий служитель.

По длинному стерильному коридору смерти они прошли в молчании. В спертом холодном воздухе стояла острая формалиновая вонь, но Сирио, который водил шхуны на Грэнд банку еще в золотой век тресковых шхун, к вони было не привыкать. И хотя он уже лет двадцать не выходил в море, из под его ногтей так и не вычистились рыбьи чешуйки и корка соли держалась на волосатых ноздрях. Он был настоящий мазутник – так называли рожденных на Сицилии рыбаков.

Тело вытащили из холодильной ниши, простыню сняли.

Сирио увидел голубой герб на неузнаваемом лице единственного сына своего единственного сына и издал какой то странный звук:

– Минга! Это не Томаззо.

– Мы по зубам установили, что это он.

– Что у него на лице?

– Его нашли таким. Похоронная служба отмоет его перед похоронами.

– Вот так его нашли? – переспросил Сирио, и старческие глаза его сузились.