— Ну, тогда давай сооружу тебе фирменный коктейль «водкатини». Вроде на кухне я ликерчик неплохой приметил.

Он утопал на кухню, а Максимилиан принялся разглядывать Таню с такой надрывной тоской, что она не выдержала, досадливо поморщилась и вышла на крыльцо покурить. Потом вернулась, приняла высокий стакан, в котором пенилось что-то желтое и стучали кубики льда…

Вот, собственно, и все. Сразу вслед за этим настало омерзительное пробуждение в спальне на втором этаже. А в промежутке… Опоили какой-то дрянью и надругались, как над героиней мещанской мелодрамы. И кто?

Таня встала, извлекла из холодильника початую бутылку водки, налила полный стакан и вышла в гостиную.

— Вставай! — Она брезгливо ткнула Максимилиана носком кроссовки в бок. Тот мученически застонал, перекатился на спину и разлепил мутный левый глаз.

— Выпей!

Таня опустилась на корточки и поднесла стакан к его губам. Он жадно глотнул, поперхнулся, закашлялся, вновь припал к стакану, допил до конца и резко сел.

— Уходим. Даю на сборы десять минут.

— А-а? — Он глазами показал на стакан.

— На станции получишь литр. И двести рублей лично от меня. За освобождение Кремля.

Электричка ушла за шесть минут до их прихода. До следующей ждать два часа.

Долго. Сгрузив Максимилиана на перроне, Таня сошла на площадь позади станции, окинула ее взглядом и остановилась на серой, явно казенной «волге», возле которой крутился совсем молоденький вихрастый парнишка в летней матерчатой кепке. Увидев, как она направляется к его карете, он широко улыбнулся и раскрыл дверцу.

— Прошу! В Дом творчества?

— В Москву. — Улыбка мгновенно покинула круглое лицо. — Пятьдесят до Кунцева, до Алтуфьевского семьдесят, — на том же выдохе закончила Таня.

— А, садись, коли не шутишь.

С ветерком домчим.

— С ветерком, — повторила Таня. — Спешу я, хороший мой…

В дороге было время обдумать ситуацию. Не смертельно, но хорошего мало.

Нет, разумеется, Павел — современный молодой человек, чуждый всяким там средневековым страстям относительно непорочности невесты (тут Таня невесело усмехнулась, вспомнив про шкуру неубитого медведя), но если он будет у нее первым, то сумеет оценить это по достоинству… Сумел бы. Но теперь…

Утраченного не вернешь.

Да так ли уж и не вернешь? Вспомни Ангелочка.

Эта видавшая виды двадцатидвухлетняя оторвочка с невинными васильковыми глазками и розовой поросячьей кожей, выглядевшая от силы на шестнадцать, краса и гордость Алевтининого цветника, напрочь исчезла после успешного дебюта на ранчо.

В ответ на Танин запрос Алевтина рассказала историю весьма интересную и поучительную. Ангелочек, девушка рассудительная и способная видеть перспективу, давно уже присматривала себе надежного жениха, по возможности иностранного или хотя бы иногороднего, никак не связанного с ее нынешней жизнью и работой. В свободные дни и вечера она с этой целью захаживала на концерты, вернисажи, в театры. Очень скоро ей повезло — она познакомилась с Нукзаром, студентом консерватории, жгучим южным красавцем, весьма, впрочем, скромным и благонравным.

Запавший на свежую девчоночью красоту Ангелочка, Нукзар не совладал со своим страстным темпераментом, а наутро, исполненный праведного раскаяния, сделал заспанной любимой официальное предложение. Немного покобенившись для виду, Ангелочек это предложение приняла. Но для того, чтобы избежать скандала и соблюсти все приличия, нужно было решить одну чисто техническую проблему. Дело в том, что зажиточная семья Нукзара строго придерживалось вековых традиций, одна из которых заключалась в том, что каждая входящая в семью женщина наутро после свадьбы должна была предъявить строгой и дотошной комиссии доказательства утраты девственности в первую брачную ночь.