– Восемь процентов!

– Кроме того, я мог бы напомнить вам, что это ваш гражданский долг как американского гражданина. Если вы располагаете подобной информацией, вы должны предоставить ее нам.

– Восемь процентов, восемь процентов.

– Вы меня слышали? Я сказал, что ваш гражданский долг как американского…

– Я не американский гражданин. Я хожу под панамским флагом. Так что забудьте о моем гражданском долге. Восемь процентов. Нет, мне что-то расхотелось с вами беседовать. Было бы, конечно, приятно сделать это просто так, из чистой гнусности, однако смачно плюнуть на ваши восемь процентов еще приятнее. Прощай, Балтимор. Восемь процентов. Доброй ночи, Балтимор, доброй вам ночи и чтоб вам пусто было.

– Я сказал тогда, что он медового цвета. Только и всего. Все это потому, что я хочу, чтобы ты, Джейн, осталась со мною рядом, – по некой непонятной причине, понять которую я не в силах и сам. Должно быть, что-нибудь атавистическое. Должно быть, некое темное веление крови, глубинный позыв, непонятный моему сознательному разуму. Такова тошнотворная истина; Господь во славе, как бы мне хотелось, чтобы она не была таковой.

– Прекрати, Хого, прекрати сейчас же, а то я забуду, кто из нас кого приклеил. Прекрати и принеси мне горячей воды. – Обезьяньи пальцы приятелей Джейн проникали сквозь решетчатые стены дома. Глядя сквозь стены, мимо обезьян, можно было разглядеть, как Джейн и Хого беседуют.

– Хого, этот твой дом – архитектурный шедевр в некотором смысле.

– В каком же это смысле?

– В смысле, что эти решетчатые стены создают решетчатое впечатление, прекрасно соответствующее твоему стремлению. Я имею в виду твое стремление быть отрицательным типом. И потолок, сделанный из рекламы «Дженерал Моторс», – тоже блестящий штрих. Учитывая, что «Дженерал Моторс» – это «понтиак», а Понтиак – твое второе имя.

– Он был индейским вождем, Джейн, героем знаменитого заговора, заговора, который получил его имя.

– Я знаю это, Хого. Это знает каждый школьник, и даже многие школьницы, благодаря демократизации образования в нашей стране. Как уместно, что твой потолок именован в честь…

– Я тоже думал, что это уместно.

– Что станется с нами, Хого? С тобой и со мной.

– Ничего с нами, Джейн, не станется. Наше становление завершено. Мы есть то, что мы есть. Нам только и остается, что плыть по течению, какое уж оно есть, пока не помрем.

– Ты рисуешь не слишком радужную картину.

– Это не моя, Джейн, картина. Не я задумал эту картину, на которую мы с тобой смотрим. Не я малевал ее кистью. Я абсолютно непричастен к этой картине. Да, я действую в пределах рамы, однако картина…

– Сколько тебе лет, Хого?

– Тридцать пять, Джейн. Я не назвал бы этот возраст неприятным.

– Так значит, тебе не жаль. Что ты не молод.

– Это имеет свои малахольные аспекты, а что не имеет?

– И тебе не жаль, что ты сползаешь к смерти?

– Нет, Джейн.

– Тому, что мы делаем, недостает серьезности, – говорил Кевин. – Все слоняются кто где хочет со своими индивидуальными восприятиями. А они катаются, подобно разноцветным, разнообразным и разноформенным шарам, по зеленому бильярдному столу сознания… – Кевин замолк и начал снова. – Где фигура на ковре? Или это просто… ковер? – спросил он. – Где…

– Знаешь, ты несешь горбатину бизонью, – сказал Хьюберт.