– Знаешь, ты несешь горбатину бизонью, – сказал Хьюберт.

Хьюберт ушел. Кевин остался один.

– Общение не пошло удачно. Может, я сказал что-нибудь не то? – Кевин неистово покраснел от мысли, что он мог сказать что-нибудь не то. На его шее появились густые красные пятна. – Как должен был я действовать, чтобы оно «пошло»? Что это за дар, присутствующий у других и отсутствующий у меня, который заставляет Другого захлебываться от любви, лишь только он тебя завидит? – Вся радость, бывшая у Кевина до общения, бесследно испарилась. До общения он был радостен, а после – нет. Господи, насколько же мы хрупки.

– Мы подумывали об этом, – сказал Хьюберт.

– Лады, парнишка, вот что от тебя требуется. Твое задание таково: ты выходишь в мир и сдираешь к черту все эти избирательные плакаты. Мы решили больше не голосовать, так что иди и сдирай плакаты. Очистим наши улицы и избирательные участки от этих жутких рож. Мы не станем больше голосовать, сколько бы они там ни вылезали со своими агитационными грузовиками и политическими жестами. Круши агитационные грузовики. Круши приветственно вскинутые руки. К черту все эту лавочку. Голосование превратилось в хрень собачью. Они все равно не делают то, чего нам от них хочется. А когда делают то, чего нам не хочется, так и того не могут толком сделать. К чертовой их бабушке. Мы сэкономим все свои голоса за следующие двадцать лет, а потом потратим их за один раз. Может, к тому времени появится какой-нибудь раблезианский персонаж, на которого будет не жалко. А потому ступай, о зеленый неоперившийся юнец, ступай и твори нашу волю в грубом вещном мире. Мы намерены довести эту программу до конца, до определенной степени, и мы избрали тебя своим орудьем. Мы не то чтобы слишком тобой гордимся, но ты существуешь неким неотесанным образом, и этого для достижения наших целей достаточно. Ты недопривлекателен, Ляп, подобно тебе подобным, но вот деньги и вот задание. Действуй.

– Вы подонок, сэр. Ибо глядите в это открытое окно на эту несомненнейшим образом обнаженную девушку, самую красивую и привлекательную, какую я в жизни видел. Вы позорите свою монашескую рясу. То, что вы стоите здесь и смотрите на эту невероятную красавицу, на ее белоснежные ягодицы и так далее, на это природное великолепие, прозреваемое мною сквозь это окно, есть поступок в нашем обществе бесконечно предосудительный. Мне в свое время довелось повидать немало гнусностей, однако шпионство ваше за этой невероятно красивой неведомой красавицей, которую я уже люблю навеки всем своим сердцем, есть гнусность, не постижимая уму. Я запихну вам в анус живую крысу, монах вы липовый, ибо уж что-что, а наказывать этот мир умеет.

– Красиво излагаешь, приятель, – хладнокровно откликнулся Пол. – Может, в следующий раз ты соблаговолишь затронуть тему «незаслуженный пессимизм как первородный грех».

– Это верно, Пол, что в общем и целом я предпочитаю пессимизм заслуженный, – сказал Хо-го. – И уж я-то свой вполне заслужил. И в то же время такое вроде бы элементарное средство, как смотрение в это окно, вызывает у меня прилив новых сил, оптимизма и надежды.

– Да, – сказал Пол, – это сильное зелье.

После чего они обнялись и стали смотреть дальше, однако Хого при этом думал, как бы ему избавиться от Пола раз и навсегда, окончательно.

– Что значит вся эта бумага на полу?

Хого лежал поверх плана и поверх засланцев плантаций, пытаясь укрыть их.

– Да ничего. Я просто взял с работы на дом домашнюю работу.