Вот только меня такая правда совсем не устраивала.

Сжав зубы, я принялась осторожно проталкиваться вперед, работая локтями на манер острых зуботычин. Люди охали, ахали, ругались, но расступались крайне неохотно — всем хотелось своими глазами взглянуть на страшного зверя, почти уничтожившего маленькую деревеньку Срединку и, не моргнув глазом, сожравшего добрую дюжину славных охотников за головами. Правда, стояли на своем зеваки недолго — ровно до того момента, как один из подопечных господина Ригла жестом фокусника не сдернул с клетки широкое покрывало, открыв любопытным взорам настороженного, припавшего к полу и оскалившегося зверя.

Он стоял на полусогнутых лапах, опустив морду книзу, чтобы не касаться ушами потолка, обвив мягкие подушечки стоп гибким хвостом и внимательно глядя на одинаково исказившиеся лица — могучий, высокий, низко пригнувший голову. С невыразимым презрением смотрел в перекошенные физиономии зевак и, предупреждающе вздернув верхнюю губу, изучал инстинктивно подавшуюся в стороны толпу. Он действительно напоминал свирепого тигра, что, как говорят, водятся в далеких южных землях. Только гораздо крупнее, чем на картинках, намного массивнее, ненормально черного окраса и с поистине жуткими клыками, сверкавшими в пасти подобно отточенным кинжалам. Думаю, если бы он выпрямился и встал в полный рост, то легко дотянулся бы носом до моего лба. Мощные лапы наводили на мысль о неимоверной силе, а показавшиеся наконечники таких же черных когтей не оставляли сомнения в том, что перед ними не устоит даже хваленая гномья кольчуга.

Оборотень приоткрыл пасть и негромко, весомо заворчал, окатив обомлевших от ужаса людей бархатным рыком. Кончики губ медленно приподнялись выше, обнажив клыки на полную длину. Сильное тело напряглось еще больше, под густой шерстью немедленно обрисовались крепкие мышцы, и народ не выдержал — с содроганием принялся отступать назад мелкими шажками, не смея на него даже прямо посмотреть.

Старая Нита всегда говорила, что я умею читать чужие чувства. Умею видеть людскую душу, лишь раз взглянув кому-то в глаза. Что именно поэтому могу потом так точно воспроизвести не только лицо, но и голос, и повадки своего «образца», надевая чужую личину. Думаю, она была права…

За свою недолгую жизнь я видела разные глаза — яркие и смешливые, злые и завистливые, раздраженные, хитрые, лживые и просто равнодушные. Я видела их живыми и умирающими, тусклыми и победно горящими, пустыми и наполненными нескончаемым счастьем, светящимися искренней радостью или, напротив, убитыми горем. Но таких глаз, как у этого оборотня, я до сих пор ни у кого не встречала — чуть раскосые, черные, глубокие, смутно напоминающие страшные глаза оберона, только чуть более человечные и с нереальными золотистыми зрачками. А взгляд…

Я сильно вздрогнула, поймав его на мгновение. Казалось, в нем тесно переплелись друг с другом тоска и глухое отчаяние, неукротимая ярость и странное торжество, бессильная ненависть и обреченное понимание. Злость. Гнев. Бурлящее водоворотом бешенство. Лютое желание отмстить. Едкая горечь. Острое осознание происходящего. А еще — странное презрение к смерти и необъяснимая гордость непобежденного. Да, сейчас он ослаб, потерял много сил, был загнан в тюрьму, из которой не видно выхода. Он страдал от жажды и голода. Он едва мог просто пошевелиться. На его теле сочилось кровью множество ран, оставленных стальными прутьями и коротким жезлом мучителя. Но он не сдался. Не покорился. Не собирался склоняться ни перед кем. А сейчас со странным выражением смотрел на жадную до зрелищ толпу и со злым удовлетворением встречал ее искренний ужас.

Я застыла соляным столбом, не в силах ни отвернуться, ни отвести глаз. Вчера я плохо его рассмотрела: на постоялом дворе было довольно темно и шумно, но сейчас у меня что-то екнуло в груди и болезненно сжалось, потому что звери не умеют так смотреть. Не умеют одним взглядом выразить всю глубину своего отчаяния.