Странная это была ночь. Неправильная. Не страшная, но именно странная, в которой мне впервые за всю жизнь было плохо и неуютно в одиночестве. Может, была виновата луна. Может, и алкоголь оказал свое разрушительное действие. Может, потеря хранителя, наконец-то, оформилась в глухую тоску и грызущее душу отчаяние. А может, все вместе. Не знаю. Мне просто в кои-то веки было нужно крепкое плечо, к которому можно прислониться. Сочувствующий взгляд, понимающая улыбка, несильное рукопожатие, которое показало бы, что я хоть кому-то еще нужна, кроме себя самой, коварной соблазнительницы луны и страшно разозленного оберона. Казалось, весь остальной мир словно вымер, оставив меня один на один с этой загадочной парочкой, готовой разорвать меня на части. Один из них нацеливался на тело, вторая — на душу. Не уверена, что могу дать удовлетворение им обоим. Кому-то придется сегодня лишь облизнуться.

Странная мысль заставила меня невесело улыбнуться и еще глубже забраться под плащ. Странно, что я так расклеилась. Никогда не испытывала ничего подобного, и эта неожиданная слабость застала меня врасплох. Но скоро это пройдет. Скоро все успокоится, и я снова вернусь к себе самой.

Примерно к полуночи вино, наконец-то, начало действовать, как положено, заставив меня колебаться на грани сна и яви. Голова стала приятно пустой, мысли — вязкими и ленивыми. Никакой суматохи, никакой суеты, никаких больше тревог. Былые опасения и неуверенность незаметно отступили, а тело облегченно расслабилось, милосердно приглушив неумолимую тягу к проклятой луне и слегка ослабив даже мерзкую боль в поцарапанных руках. В какой-то момент мне стало почти спокойно. Даже неестественно спокойно, будто я не была одна в глухом лесу, в полутора днях пути от ближайшего города, среди ночи, без отпугивающего дикое зверье благого огня. Будто не пачкала чистые тряпицы собственной кровью и не ежилась от холодных капель медленно начинающегося дождя. А мелко подрагивающая от них листва под соседним деревом, вкупе с хищными тенями от играющей с тучами луны, не начали складываться в полупрозрачные фигуры.

В неверном свете звезд мне вдруг привиделись оба рыжеволосых братца — такими, как я их оставила в полуразрушенном сарае у озера; мелкими, трепанными, с некрасиво исцарапанными лицами, с которых до сих пор стекала алая кровь; злобно посмотрели на меня сквозь темноту, мерзко хихикнули и пропали. Затем пришла старая Нита — присев в нескольких шагах, укоризненно покачала седой головой, прошептала что-то неразборчивое и, погрозив худым пальцем, тоже исчезла. За ней ненадолго показался старик Вортон. При виде моей скорченной фигуры, ненормально бледного лица и жутковатых глаз, которые я никогда ему прежде не показывала, он чуть нахмурился; затем внимательно всмотрелся, словно ища в них ту, упрямую девчонку, которая так охотно училась у него ремеслу; кажется, не нашел и бесследно растаял во тьме. За ним приходили еще и еще — знакомые, полузнакомые и совсем чужие. Все мои маски, которых вдруг оказалось поразительно много. Какие-то я носила всего несколько минут, какими-то пользовалась по нескольку месяцев. Пару раз дело доходило до года, а бледнокожую невзрачную ларесскую «мышь» и вовсе пришлось терпеть на протяжении трех долгих лет… но никак не думала я, что их будет такое количество… а потому быстро отвернулась, не желая смотреть на свои отражения.

А может, наоборот? Может, это я — их отражение? В каждом — что-то одно, а все вместе — моя настоящая сущность? Не знаю. Мысли путаются и разбегаются. Кажется, в голове даже ненадолго побывал мой верный Рум — как всегда, проворчал что-то насчет того, что я себя не берегу, удовлетворенно причмокнул, покрутившись вокруг моей жемчужины. Затем обругал за то, что сопротивляюсь очевидному, и напоследок, прежде чем с легким хлопком исчезнуть, весомо похвалил, сказав, что хотя бы направление я выбрала верное.