– Нет. Не особо. Говорю же, мы не Макс. Либо знают все, либо никто.

– Хорошо. – Саша смирилась, потерла глаза: дым разъедал их. – Тогда…

– Саш, – тихо перебила Марти. Она только что отвернулась, нервно провожая глазами скорую помощь, но уже снова смотрела Саше в лицо. Под глазами лежали странные темные тени. – Слушай, не думай, что я тему меняю, но гимназия… – она запнулась, приложила к груди руку.

– Нет гимназии. – Саша невольно посмотрела в сторону домов, скрывающих тот дворик. – Вроде ЖК будут строить.

– Креста тоже нет. – Это Марти уже не спросила, а констатировала. – Давно нет. – Она поколебалась. – Я вообще поэтому так в отпуск и сорвалась. Мама сказала, мол, уезжай-ка на пару недель. Может, не достанет.

– Что не достанет? – растерялась Саша и невольно поморщилась: вспомнила свой позор, ну, как грохнулась с карниза Максу на руки. Сейчас именно эта сцена осталась в голове самой яркой. Все прочее – например, как Марти чего-то там выкапывала из-под крыльца, – подразмылось. Все-таки много прошло…

– Не знаю, – глухо ответила Марти. И вдруг взяла ее за руку. Ладонь была очень горячей и подрагивала. Похоже, подруга волновалась. – Мне еще Ника кое-что рассказала… милицейское… мне это тоже совсем не понравилось.

– Что? – насторожилась Саша. Но тут Марти спохватилась и опять окинула ее этим дурацким взглядом «Ты мелкая, не поймешь». Саша и поспорить не могла.

– Об этом в тетрадке есть немного… хочешь, почитай.

– А правила? – просто чтобы поерничать и отогнать непонятную тревогу, Саша усмехнулась. – Плохому меня учишь, Марти.

Проехала еще какая-то машина, залила площадку светом. Всего на секунду, но Саше это резануло по самым глазам.

– Правила, – повторила Марти, снова странным тоном. Глаза ее были как бездонные колодцы. – Ни хера они не работают, Саш. Ни хера. – Она сделала последнюю затяжку, тяжелую, злую и, загасив окурок, швырнула в урну. – Ладно. Расскажи мне пока лучше, что у вас тут новенького произошло. Что пишешь? А как там наш Принц Флота?

Я вернулась домой вонючая от сигарет, почему-то с трясущимися руками и едва сдерживая слезы. Мне не повезло: дома были родители, оба, и всё увидели.

Папа посмотрел на меня так, будто я диковинное животное, но обижаться было не на что: он большую часть жизни видит именно животных. Он зоолог, много их изучал, но в 90-е, когда наука ухнула на дно, ему пришлось переучиться на другую работу, попрактичнее и поденежнее. Папа стал телеоператором, а со временем, чтобы все-таки быть к живности ближе, подыскал подходящий канал, передачу и начал много-много, даже больше, чем раньше, ездить по миру. Команда его любит, и нам тоже нравится его работа. А еще мне нравится, когда он дома. Но в тот день лучше бы все-таки не был: сразу заметил, какое у меня лицо.

– Ты чего это? – спросил папа, подняв глаза от очередного мужикодетектива, которыми любил наслаждаться в свободные деньки. – Бледная. Не приболела, Шур?

– Нет… не приболела, – выдавила я и невольно улыбнулась: «Шура» меня бесит, но папа как-то так это произносит, будто мурлычет. – Все хорошо.

– Француженка твоя вернулась! – Он, наверное, хотел это спросить, а получилось, что констатировал, да еще с довольным видом. – Ракушки нашел на подоконнике! Со Средиземного моря, я вычислил!

Ох, папа, папа! Он же читает детективы! И не устаёт напоминать нам с мамой, что, повернись жизнь иначе, стал бы сыщиком, а то и звездой МУРа.