– Пойдем лучше погуляем. А она… красивая такая.

Не «клевая». Не «огогошная». Не «охуенная». Саша прошептала упавшим голосом:

– Я тебе подарю. Я отложила.

– Спасибо. Автограф можно?

И все. Будто город из новостей стоял у Марти за спиной, Саша чувствовала его недружелюбное присутствие. Какие-то чужие мертвецы, чужие доктора, чужое море тянулись к ней и говорили: «Это теперь наше». Марти не боролась. Не могла?.. Саша сбегала за ручкой, села за кухонный стол, написала несколько строк – в голову мало что шло, получилось банальное пожелание счастья. Марти долго его читала. Тихо повторила:

– «Будь в мире с собой». Да, это мне сейчас нужно. Спасибо, моя хорошая.

Это тоже не было привычным обращением. Сашу она звала «дорогая», «детка», «подруга», «Пушкин» – как придет на ум. И опять в груди перехватило.

– Не за что, – пробормотала Саша. Марти убрала книгу в сумочку и сказала:

– Кстати, я тут кое-что привезла тебе. Давай руки.

Саша послушно вытянула ладони вперед. Ждала – глупо, конечно, – как минимум горку человеческих костей, но Марти, порывшись в кармашке широкой кофты, вытряхнула восемь закрученных раковин. Все аккуратные, целые, блестели перламутром и даже до сих пор пахли морем. Не Черным – каким-то незнакомым, более соленым, даже пряным. Наверное, более злым и бурным, подумалось Саше. Самые красивые раковины – в самых бурных морях. Марти улыбнулась опять, дрогнула на губах темная помада.

– В большой ракушке можно услышать шум моря. А еще я винища притащила! Но его мы выпьем на чью-нибудь днюху, все вместе. А вот сыр уже Ника сожрала, извини. Мне же прощение пришлось вымаливать.

Вроде она оживилась, и Саша тоже почувствовала себя посвободнее. Еще полюбовавшись на ракушки, она унесла их в комнату. Когда вернулась, подруга стояла за порогом. Ждала, придерживая дверь. Снова попросила:

– Пойдем, не хочу сидеть. Не могу. Двигаться привыкла…

Саша кивнула, вышла из квартиры, заперла дверь на ключ. На лестничной площадке не удержалась, во второй раз обняла Марти и прошептала:

– Господи, я рада, что вы живые! Я чего только не надумала, в новостях иногда такой треш городили. – Она разжала руки, кое-что заметив. – Ты похудела! Совсем тощая!

– Нормальная, – возразила Марти, хохотнув. – В самый раз. Пошли.

По улице они шли молча. Марти спрятала руки в карманы, опустила голову. Накрапывал дождь. Лето уходило и, как и всегда, хныкало по этому поводу, прежде чем устроить настоящую истерику в сентябре-октябре.

– Туда? – вдруг спросила Марти, указывая на совсем маленькую, зато всю обсаженную вишнями детскую площадку у церкви. – Помнишь, мы там в одиннадцатом часто тусовались? Старушенции еще гундели, что Ася с Максом при малышах целуются.

– Помню… – отозвалась Саша и свернула на усыпанный гравием пятачок с парой скамеек, качелями и песочницей.

Марти не позвала ее к заброшке. Точнее, к руинам, ведь пару недель назад старую гимназию внезапно, без всякого предупреждения снесли. Уже хорошо.

Сделав по площадке задумчивый полукруг, Марти забралась на одну из скамей. Уселась на спинку, вытянула ноги. Сашу удивило, что босоножки без каблуков. Марти обожала шпильки, платформы – все, что делало ее выше; носила такое класса с пятого. Видеть обувь на плоском ходу было так же непривычно, как и короткие волосы.

– Чего не садишься? – поинтересовалась подруга.

Саша очнулась и устроилась рядом. Марти закурила, глядя в пустоту.