Однажды мальчик-крыса и крыса-странник поехали в город вместе и привезли больного котенка по имени Кристин. Привезли ее поздно, уже задыхающейся и всю в гнойных волдырях, потому что мама-кошка позвонила в больницу поздно. Они, и девочка-хорек с ними, спасали котенка по имени Кристин три часа, но не спасли. Котенок умер.

Она старалась не смотреть на дверь палаты, разглядывала свои руки – уже вымытые, без перчаток и знакомо трясущиеся. Крыс, по-прежнему тяжело дыша, огляделся. Не было сил даже отлепиться от стены, которая осталась его единственной опорой.

– Где Рейнальд? – сдавленно спросил он.

Недавно ведь был рядом. Исчез, пока Марти накрывала маленькое тело и аккуратно клала на грудь свесившуюся ручку с дешевым колечком из голубой пластмассы.

– Ушел, – прохрипела Марти и сцепила пальцы в замок. На другом конце коридора загрохотала каталка, раздалась французская речь. – Кир… ее сейчас уносить будут. Я внесу данные. И позвоню ее маме. А ты иди, передохни, смена сейчас моя.

Она отвернулась, так резко, что обрезки волос упали на лицо. Он не приблизился: обниматься в «красной» зоне было запрещено, и сейчас он радовался этому правилу.

– К часу я тебя сменю.

Марти прятала глаза, но он знал: слез там столько же, сколько было у девочки. И если та даже не смогла до конца понять, почему умирает, то Марти прекрасно знала, что ее убивает – убивает прямо сейчас и будет убивать еще долго. Бессилие. Бессмысленность.

– Спасибо, – выдавила она.

Мразь, он никогда бы так не поступил раньше. Он вообще всю учебу был уверен, что стать этаким доктором Хаусом, цинично и взвешенно расставляющим диагнозы, а потом эффектно и эффективно всем помогающим, будет как два пальца об асфальт. Утешался этим амплуа, в который раз сожалея о своем поганом, прямом, едком – в отца – характере. А теперь вот казалось, что характера нет вообще, ни хаусовского, никакого. Каталка грохотала все ближе. По лестнице и холлу Кирилл почти побежал, под дождь выскочил как черт из табакерки. И закричал. Во дворе было несколько скорых, водители, врачи. Никто не повернулся. Тут было можно; не то чтобы принято, но можно. Танцевать, когда кто-то шел на поправку, кричать, когда умирал.

На улице – мокрой змее, уползающей к серому морю, – он остановился отдышаться, но тут же снова ускорил шаг. Впереди темнела знакомая высокая фигура, без куртки и зонта. Рей уходил быстро, опустив голову; его длинные волосы развевались на ветру как-то даже киношно – полный сюр на фоне серости и смерти. Кирилл догнал его и осторожно тронул за плечо. Почему-то сейчас он очень боялся услышать пару злых слов и столкнуться с выразительным взглядом, который про себя так и звал по-гопнически: «Че зыришь?» Но Рей развернулся плавно, посмотрел устало и ничего не сказал.

– Вы домой? – Пришлось заговорить самому. – А почему без мотоцикла?

Вот чушь. У Рея действительно был отличный байк, но он жил не так далеко и часто ходил пешком. Кирилл просто не знал, как завязать разговор и как убежать подальше от «Мне очень жаль, что мы ее потеряли». Такое Флэйшар не переносил.

– Мне лучше не управлять сейчас транспортом, – наконец ответил Рей и откинул со лба прядь. Кирилл уловил легкий запах алкоголя. Видно, что-то отразилось на лице, потому что тонкие губы доктора недовольно поджались. – Успокоительное. Вам бы тоже посоветовал принять и не играть в морализаторство. Поспать немного. Еще работать.

– Это ваше дело, – спешно отозвался Кирилл, – как… успокаиваться.