Она редко молилась; чувствовала, что Бог предпочитает другой язык. Ему нравятся те слова, которые идут из самой глубины. Мама звала это «языком сердца» и еще в детстве объяснила: это нормально, что он свой у каждого – как немного свой и облик Бога. Каким был язык сердца Марти? Что-то среднее между матом и стихами Эмили Дикинсон, но сейчас не шло вообще ничего. Она просто провела пальцами по скуле Кирилла, вздохнула и пересела на пол. Уставилась в потолок: старая белая лепнина извивалась, превращаясь в морских чудовищ, взгляд мгновенно заблудился в ней. И словно в растревоженной движением банке, мысли в голове вдруг завертелись с новой силой.

…Луи, которому она позвонила час назад, объяснил: чемодан Левы ей передали в больнице, о поступлении груза есть запись в соответствующей ведомости и есть личная ее, координатора Марины Лукиной, подпись. Она повезла чемодан домой по случайности, потому что не соображала от переутомления. Ничего страшного, вернет, целым же довезла. Кто передал? Да русская лаборантка, прилетевшая в командировку. Никаких ухоженных восточных мужчин. Скорее всего, приснился.

Не вязалось одно. Ее разбитые коленки и незаживающий ожог на руке.

Марти прикрыла лицо руками и стала раскачиваться.

– Что я сделала? – прошептала она и почти тут же услышала:

– Думаю, большое дело, Марти, – раздалось рядом. Это вернулся Рей и встревоженно присел на корточки напротив нее. – Ты в порядке?

Она подняла взгляд и почти упала в орлиное золото его глаз. Почувствовала себя бестолковым подростком, спохватилась, что, по сути, недалеко от этой остановки отъехала. Натянуто улыбнулась, позволяя себе любоваться правильными чертами, гладкими прядями, высоким лбом. И маленькими изъянами, которые не работали как изъяны, вот же гадство: желтоватыми от курева и кофе зубами, слишком тонкой нижней губой и парой незаживших рубцов на левой щеке.

– Угу, – пробормотала она, думая о том, сколько подобных рубцов останется на лице Крыса, если он выживет.

– А мне кажется, нет. – Он не сводил с нее глаз. Сел удобнее, прислонившись к краю кровати – возле свешивающейся руки Кирилла. – Может, поспишь? – он помедлил. – Или…

– Я сегодня уже плавала, – безжизненно сказала Марти и машинально взъерошила свою твердую, наверняка соленую челку. – И что-то не очень помогло.

Рей вытянул руку и убрал волосы ей за ухо. Марти едва не заурчала от теплого ощущения, тут же пронизавшего ее всю. Какой же… какой все-таки ходячий секс. Черт знает из чего намешанный менталитет, упертый характер, вечное «Я слишком занят этим миром, чтобы заниматься еще и собой» в глазах. Пару лет назад Марти бы втрескалась, вот точно. Но то, что она испытывала к Рею сейчас, этим словом назвать было нельзя.

– Какой ты все-таки классный, – просто сказала она и улыбнулась, заметив, как взлетели его брови. – В плане, я рада, что мы пересеклись. И рада, что вы… – Она кивнула на Кирилла. – Спелись, ему нужен был кто-то вроде тебя. А вот я… – Она помедлила. Слова просились. – Я похожа на эту твою Элен. Которая что-то такое ищет, играет какие-то драматичные спектакли и не может сидеть на месте даже среди любимых людей.

Рей молчал. Взгляд он опустил, руку – нет. Марти поймала ее и сжала.

Рейнальд здорово не понравился ей, когда только появился и начал выпячивать свою крутость. Конечно, ничего он не выпячивал – просто жил обычную жизнь, но Марти казалось, в этой жизни он настолько тошнотворно идеален, что просто разбегайтесь, плебеи. А еще – что в этой идеальности Рей замкнут на себе, пациенты на его тепло и участие рассчитывать, конечно, могут, а вот с непациентами начинаются нюансы.