От ее взгляда снова было никуда не деться. «Так, к слову пришлось» – спасительные слова крутились на языке, но Лева просто не мог их произнести и смотрел в ответ. «Ты мне нравишься», – вот что еще он мог бы сказать. Наверное, мог бы даже сейчас. Но в глубине глаз Марти горело что-то. Что-то, подсказывающее: услышав это, она может вонзить нож ему в руку. Или себе.

– К тому, что ты классная, – все-таки сказал он. – И думаю, сама это знаешь.

– Уже не уверена, – напряженно отозвалась она. – Какая-то избалованная идиотка, завернутая в подарочную упаковку в цветочек, да еще кочую из рук в руки… разве это классно? Особенно если бумага пропитана ядом.

– Ма-арти, – простонал Лева. Он увидел, как побелели ее пальцы, сжимающие столовые приборы. Да что ж такое, надо было точно врать. – О чем ты? Какое «из рук в руки»? И какой на хрен яд?

Она вымученно улыбнулась и снова махнула рукой с вилкой.

– И еще раз. Забей, Лёв. Но завтра я, наверное, съезжаю. Пока еще и у тебя кого-нибудь не угрохали в угоду великой шахматной партии.

– Ты что думаешь, это с тобой связано? – Вот тут у него холодок побежал по спине. Это уже не «рационализируешь», это похоже на настоящую шизу. Сейчас еще заявит, что на самом деле загадочный маньяк идет по ее следу. Но Марти сказала другое:

– Нет. Вряд ли в большей степени, чем с кем-то другим, но кое-чего я точно не хочу. Мешать в это тебя. И чтобы ты в меня еще и влюблялся.

Он не успел ответить. Марти глотнула вина, перегнулась через стол и поцеловала его в губы, коснувшись ладонью щеки. В поцелуе вместо нежности чувствовались кориандр, базилик и виноградная лоза, но как-то так Лева себе это и представлял. Горячо, остро и все-таки… по-дружески? По-родственному? Все равно что целовать сестру, если бы у него была сестра и если бы эта сестра была испорченной девчонкой, божественно жарящей мясо.

– В Восьмерке есть психи, Лёв. – Погладив его снова, Марти быстро отстранилась. – И мы оба знаем, кто это. Это не ты, но это может быть заразно. Как помнишь… – Она подумала. – У мушкетеров? «Один за всех, все за одного». Мило, но, по сути, тяга лезть во всякие стремные делишки у них у всех началась с Арамиса. Только с него. А в конце они все сдохли. Кроме него.

Она была белая как полотно, а ее пальцы дрожали. Она верила себе, не прикалывалась и не предлагала завуалированную вариацию на тему «Дело не в тебе, милый, дело во мне». И руки опускались. Сами.

– Слушай. – Лева не отводил глаз. – Давай начистоту хотя бы о главном: я очень сильно не хочу, чтобы вы пострадали. Ника при исполнении. Или вы с Крысом, возомнившие себя героями. Или… – Он помедлил. – Кто у нас четвертый псих?

Марти молча взяла бутылку и снова разлила вино по бокалам. Ее глаза стали пустыми и совсем чужими.

– Боюсь, придется выяснять. Но сейчас давай прикончим выпивку?

«Только не Дэн, – забилось в голове, но Марти не разжимала губ. – Нет, нет, с него точно хватит. Я этого не допущу». Бокалы звякнули. И Лева, вспомнив, как на детской площадке Дэн с воем уткнулся ему в грудь, вдруг подумал, что даже сам поможет подруге собрать вещи.

Перекресток. Корпоративные новости

– We all gonna die. Улыбаемся и машем! Однако здравствуйте.

Я как ужаленный подскочил на камне, где сидел: давно не слышал этого мерзенького голоса, похожего на скребущихся под твоей кожей муравьев. А вот Гонерилья, не поведя и бровью, спокойно отозвалась:

– Привет.