– Да-да, – Алеф засмеялся и отпил еще кофе. – Так я его звал, ему же двадцать с копейками было, а мне уже ближе к сорока. – Он задумчиво поболтал кофейную гущу в кружке. Отставил ее со вздохом. – Теперь какой уж Ваня. Иван, будь он неладен, Леопольдович. Да только дело в другом. И это меня почти пугает.

У Алефа стал вдруг правда потерянный вид. Такой был только один раз – когда в ОВД пришло злосчастное маньячное письмо. Ника отпила кофе из своей чашки, заела его маковой палочкой и осторожно спросила:

– В чем в другом? Что пугает?

Алеф, казалось, затруднялся с ответом. Заговорил он медленно, с паузами. И смотря только в стол. Было похоже, что он вообще не хочет на этом задерживаться.

– Я знаю его лет пятнадцать, Ника. Он долго был у меня на виду. Даже когда не был, я периодически на него выходил. И все-таки. – Алеф продолжил так, будто сам не верил себе: – Почему-то в моей голове не складывается его… биография. Помню, как водку глушили на паре начальственных юбилеев; помню, как вместе задерживали маньяка, который еще участковым оказался; помню родителей Рыкова – типичная такая русская интеллигенция. Помню, как, знаете, в период, когда мы еще пытались поладить, он мне болонку фарфоровую подарил, немецкую, мейсенский, между прочим, фарфор, на полке стоит. В общем, отдельные куски, картинки. И вроде много, но иногда ощущение, точно человека в моей жизни вовсе не было, а его туда вклеили. В какие-то отдельные дни, месяцы, даже годы. Знаю, глупо звучит, но это так. – Алеф криво усмехнулся. – Допускаю, что это деменция. Или мало ли что еще в таком духе. – Ника хотела возразить, как-то его подбодрить, но он уже рассмеялся сам. – Ладно! Забудьте. Можем еще оперировать модными психологическими концепциями: это мой мозг так защищается от факта, что рядом опять отирается подобное сокровище.

Ника фыркнула. За дальним столом в углу заржал Цыпа, копошившийся в своих делах. Алеф, снова посерьезнев, положил ладонь на папку и, постукивая по картону пальцами, начал перечислять факты:

– Случай необычный. Пока все неточно, но не так давно от сердечного приступа умер некий политик по фамилии Штольц, занимавшийся просветительской деятельностью. Да, Ник. Его не растерзали, но мне прислали пару фото с церемонии, она была довольно пышной и там, в частности, многие журналисты снимали гроб. Так вот, – Алеф раскрыл папку и передал фото Нике, – на части он лежит… ну просто так, при типичном похоронном параде. А на части у него на шее внезапно цепочка. А на цепочке-то…

Ника растерянно вгляделась в тускло-рыжего крепкого мужчину с приятными, интеллигентными чертами. Он лежал, будто скованный очарованным сном, а вовсе не мертвый, его окружали лилии и гвоздики, а в руках он держал что-то свернутое в трубку. Карту, что ли? На следующем фото Ника тоже это увидела – цепочку, нет, цепищу. Крупную. Старомодную. С самоцветами. И небольшую обсидиановую фигурку на ней.

– Очень похоже, что ее кто-то подложил, – сказал Алеф. – Не удивлюсь, если и руку поцарапал. Рыков добился эксгумации, будем все проверять завтра. Справитесь?

Эксгумация. Завтра. Стало немного тошно, и Ника отодвинула маковые палочки подальше, отодвинула и кофе.

– Да. Конечно.

Алеф проницательно, словно бы с надеждой на нее посмотрел.

– Не бойтесь. Мы будем не одни, для этого есть соответствующие специалисты. Ну… что-нибудь нащупали ваши молодые мозги?

– Н-ничего, – запнувшись, ответила она, все еще думая о разлагающихся трупах. – Ну кроме всех этих концепций Марти с демонами, грехами, прошлыми жизнями…

– Да, – кивнул Алеф хмуро.