«Перестаньте так себя вести. Скажите правду хоть раз. Вы явно не от хорошей жизни колесите ночами на машине, слушаете Марлен Дитрих и пользуетесь таким одеколоном, хотя это ведь не одеколон, да?» Но Рыков даже не соизволил ответить, да и вид у него в течение всей этой тирады был отсутствующий. А когда Марти замолчала, он развернулся на стуле и лениво обратился к Зиновию:

– Минеральной воды, пожалуйста.

На широком лице отразилось легкое недоумение, но вскоре Зиновий поставил рядом еще стакан. Марти играла отворотом пальто Рыкова, время от времени дотрагиваясь пальцами до его шеи и продолжая болтать. Шрамы, шрамы… на коже они ощущались стежками. Ноздри щекотал запах: морской одеколон и курево, не самое дешевое. И все это, пожалуй, умиротворяло. Марти больше не вслушивалась в собственный голос и уже не думала. Она слышала себя как со стороны:

– В вас что-то есть. Так обычно говорят про женщин: «В вас есть загадка». Вы не женщина, но… но…

– Браво-браво. А в вас достаточно придури, мы квиты.

Рыков взял стакан и выплеснул минералку ей в лицо. Несколько посетителей, сидевших здесь же, мигом замолчали и ловко, бочком, начали пятиться к дальним столам. Завсегдатаи знали Марти достаточно. Опасались драки. Сам Зиновий, прежде чем застыть столбом, слишком громко поставил бутылку с вермутом на деревянную поверхность. Это был единственный звук на весь бар.

Тишина вдарила Марти по вискам. Она успела заметить: в первые секунды Рыков напрягся, не сразу принял привычный вид Статуи Командора. Возможно, он ожидал, что Зиновий вступится за свою знакомую, но тот – скотина – лишь наблюдал с ухмылкой.

Даже не забыл попросить воды. Мог полить и виски, но пожалел растрачивать хорошее пойло на какую-то там меня. Поступок, достойный его, и достаточно мягкий намек, что спектакль пора прекращать. И он был прав: пора. Но я хотела закончить по-своему. Хотя даже не понимала, зачем начала.

Марти некоторое время сидела неподвижно, глядя на Рыкова и выжидая момент. Наконец трезвым и очень грустным голосом она поинтересовалась:

– Правда считаете, что я окосела от полбокала виски? Уже и пошутить нельзя.

И она, вздохнув, откинула мокрую челку. Жест послужил сигналом: вылезайте из укрытий, перестрелка и поножовщина отменяются. Пространство снова заполнил гомон. Зиновий удалился в угол бара и заговорил с какими-то иностранками, многозначительно дергая густым кустом почти сросшихся бровей.

– А папа хоть знает, как вы шутите черт знает с кем? – Рыков вытащил сигареты.

– Да что вы все «папа», «папа»? – Марти выудила одну из его пачки. – Мой папа все знает. Не было бы меня на местах преступления, если бы он правда так уж не хотел. И… «черт знает с кем»? Круто вы о себе.

– Какого вы вообще лезете? – Он достал зажигалку и помог ей прикурить, потом закурил сам. – Понимаю, друг. Понимаю, месть. Но это безнадежно, висяк. Кровавый бессмысленный висяк. Я уже сам жалею, что согласился, что тяну это и только получаю по роже от начальства, что срываю злость на Левицком и вашей девчонке, что…

Марти придвинула бокал ближе и уставилась в него, гоняя соломинкой лед. Кубики стукались об стенки, плаксиво звенели. Звон был хрустальный, очень-очень хрупкий. Как чужая жизнь.

– Ни в чем, – вызывающе бросила она. – Хочется. Вот и лезу. Может, вообще жить надоело, вот и лезу! – Она весело посмотрела на Рыкова. – И теперь сама, одна снова сунусь. Никто не остановит! Может, это вообще я виновата? В чем-то, чего не знаю?

Больше она не дразнилась, не кривлялась.