– Надо спасти Аську, Дань! – выпалила Лина Железнякова. Она, замерев на месте пешки, прижимала к груди черного щенка. – Я же… тоже за нее тут. Но она не виновата. Она добрая. – Девочка ткнулась носом в загривок щенка. – Всегда была. И… он тоже! Кто бы не разозлился, если бы у него убили маму, а его кинули в колодец?

Против нее на месте черной пешки стоял красивый мальчик в лохмотьях и держал на руках жирную уродливую крысу, всю в розово-черных болячках. Лина улыбнулась – это была та самая погибающая с возрастом улыбка «Давай играть вместе!» Мальчик покраснел, оскалился и… зарычал. Лина тут же перестроилась и скорчила ему рожу.

– Черт возьми, даже я согласился поучаствовать, хотя у меня в школе ремонт! – прогудел знакомый бас. – Ну же. Иди к нам, ты, менагер по впариванию кисточек!

Анатолий Викторович в обычной своей гимнастерке стоял навытяжку, в роли ладьи, а напротив его двойник, эсэсовец лет сорока, мерил шагами тесную для него клетку. Директор показал ему кулак, но тут же, увидев, как за немцем проступает рыжий усталый врач, со смущенным кряхтением сунул руки за спину. Вторая белая ладья – высокий, гривастый, тоже рыжий мужчина в лабораторном халате, накинутом поверх делового костюма, – осуждающе и насмешливо покачал головой, цедя сквозь зубы: «Солдатня…» Сизиф. А Левы нет. Подкатил тошнотный ужас: и Левиного отца… убили? и директора? Но неожиданно Сизиф заметил его и отсалютовал, вполне бодро и живо, блеснув в темном воздухе золотым кольцом. После чего странным понимающим взглядом уставился на черную пешку напротив. Дэн не знал этого человека. Но знал. Что за союз рыжих – еще один очень хорошо одетый мужчина с огненными в красноту волосами, с вытянутым приятным лицом и живым взглядом голубых глаз. Единственный среди черных – без следов крови, остальных уродовали либо огромные укушенные раны, либо хотя бы ссадины. Зато черная цепь, вся украшенная уродливыми звездами, отягощала шею мужчины и венчалась ядром у ног, заставляя сутулить худые плечи. Дмитрий Штольц. Политик, построивший убежище для Сашки… для Сашки, где бы она ни была.

– Страшно, а? – снова Дэн поймал взгляд Сизифа. – Да, и меня жуть берет. Но мы с ними со всеми разберемся и всем вправим мозги. – Он чуть ощерился в улыбке. – Девяностые пережили? И это переживем.

– Дэн, – донесся до него знакомый голос. – Он прав. И пора заканчивать.

Марти прошла мимо, коснувшись его плеча, и остановилась против Штольца и Рыкова. Она словно была вся изломана и гнила заживо, на ее тело там и тут налипли листва и мох. Штольц быстро потупил глаза, он вообще держался так, будто ему мучительно стыдно тут находиться, а Рыков, наоборот, жадно уставился на Марти. Подруга приподняла поломанную руку. Помахала с привычным кокетством. И закрыла разбитое лицо.

Прошла Ника с такими же ранами, как у Алефа, и встала пешкой перед ним. Она остановилась против Ольги и Татьяны Шапиро; певицы переглянулись и сжали руки друг друга. Они стояли вплотную, на общей клетке, нарушая симметрию «черных». Как расколотое надвое создание. Дэну казалось, он видит на месте бледных, эпатажно загримированных звезд, улыбавшихся некогда с плакатов, таких же юных девушек в средневековых платьях. Заплаканных. Простоволосых. Но держащих один тяжелый, выкованный из лунного серебра меч на двоих.

– The brave and the bold. Все скоро кончится. I’m here for you, Дэн!

На белую сторону шел Лева. Он ступал с трудом; его кренило вбок. Дэн, подавив желание броситься навстречу, шепнул:

– Почему… да почему это происходит с нами?

Что бы это ни было.

Лева молча занял крайнюю клетку, перед директором, а вот теплый взгляд кинул на отца.