– А так будет похоже на какой-то торг, – с сомнением возразила я. – «Я съем кашу, если ты купишь мне шоколадку».

– Мне больше нравится, – важно заявила Марти, – «Я куплю шоколадку тебе, а ты – мне». Равнозначные вещи. А иначе какая-то глупость.

В этом был смысл. И я решила попробовать.

Тварь пришла в следующую же ночь, хотя я заклеила шкаф скотчем. Обратилась, нависла и будто почуяла, что я что-то придумала: зарычала громче, вдруг посмела схватить когтистыми пальцами за лицо.

– Хорошенькая девочка… дай поцелую?

Я сжалась, но открыла глаза, хотя обычно жмурилась поскорее. Не в этот раз. Я пялилась, пялилась в мерцающие глазницы, не дергалась и не морщилась, хотя оно все ниже наклонялось и все сильнее воняло. Я понимала, что меня сейчас вырвет какао, которое я на ночь выпила, но я упорно, остервенело повторяла про себя:

«Послушай, я не самый бесполезный ребенок. Послушай, я же так стараюсь. Послушай, как он смеет меня трогать? Помоги… спаси… и я буду делать так, чтобы никто не смел тронуть никого. Клянусь. Клянусь».

Тварь почти коснулась синюшными разлагающимися губами моих губ, когти впились мне в виски, точно она собралась сдавить мой череп. Но тут я увидела это – ослепительную солнечную вспышку под потолком. И кажется, чьи-то светлые спокойные глаза в пустоте. Из этой пустоты мне ободряюще улыбнулись и… я осталась одна. С удивительно спокойным сердцем.

Следующие девять лет меня не беспокоили. Я вообще забыла о тех кошмарах. Вспомнила один раз – классе в 8-м, когда мы гуляли возле заброшки, Санька влезла на карниз и в одном из окон ей померещилась чудовищная собака с широкой улыбкой. Я тогда много думала. Пыталась понять, могла ли это быть моя тварь. Отмахивалась от этой мысли: нет, конечно.

Вроде я жила так, как обещала: всем помогала, за всеми присматривала. Но что-то шло неправильно, я сама чувствовала. Когда, например, открывала сайт своего будущего факультета в университете печати. Или видела в криминальных передачах жестокие убийства. Я все лучше понимала, что не хочу писать об этом, даже так храбро и сильно, как Политковская. Нет. Я хочу уничтожать тех, кто убивает таких, как Анна. Она потрясающая, и ее однажды могут убить, как Хлебникова. Уже пытаются.

Не говоря уже о стариках, бездомных и детях, чьи смерти даже не будут громко расследовать. Таким оно было – мое «купить шоколадку тому, кто уже купил ее тебе». Но приняла я это не сразу. Только после одного сна.

Ветки стучали в окно. По асфальту с рокотом бежали потоки дождя. На стуле висел длинный прорезиненный плащ – занял место папиного халата.

Ника спала у Марти. Лукины уехали в отпуск, и подруги ночевали вместе: Марти загорелась сделать ремонт в комнате, Ника помогала. Как всегда, вместе они делали все. Цеплялись за время, которое могли проводить вдвоем. За каждый день. Вот и сегодня все вымыли после переклейки обоев, частично вернули на места мебель, надулись винища и завалились по разным комнатам дрыхнуть. Ника не сомневалась: отрубится, едва упав на подушку. Так и вышло. Сны навалились мутные, душные. В них красивая женщина лет сорока корчилась от боли на сиденье в самолете, а окна его покрывались черной плесенью. Ника возилась, стонала сквозь зубы, рычала от ярости, силясь очнуться. И смогла.

Так-так-так…

Будто воткнули в живот раскаленный крюк и дернули. Ника просто открыла глаза, уставилась в потолок. В комнате горел ночник-полумесяц, который она забыла выключить, на улице шелестел ливень. Тепло. Спокойно. Нормально.

Нет. Ни хрена.

Ника пролежала минут пять, не понимая, почему ей страшно, почему она не может уснуть снова, и, главное, что ей это напоминает – такое отвратительное, скользкое, странное? Объелась пиццей? Вино было плохое? Или…

«Беги», – прошептало вдруг что-то внутри, и Ника аж подпрыгнула.