«Бред-бред-бред! – отстукивало у Ники в висках. – Нет. Нет. Нет».

Но щелка становилась все больше, и из нее лился недобрый лиловый свет. А потом в комнату начало забираться что-то – длинное, черное, со вздыбленной шерстью. Когти драли ковер на полосы. Рокот дождя тонул в низком рычании. Ника не могла закричать. Никогда не могла. Кто-то крал у нее голос. Всегда крал.

Постепенно существо, похожее на облезлого пса, меняло облик: выпрямлялось, вставало на две ноги. И вот это уже человек или что-то вроде: улыбается, наклоняется над кроватью – глаза вареные, кожа серая. С волос капает: вода и что-то красное, липкое.

Здр-равствуй…

Рот растянулся, пахнуло гнилым мясом. И у Ники прорезался голос:

– ААААААААААААААААААА!

Я видела тучу фильмов разной степени ужасности, ну где ребенка преследует монстр из шкафа, из-под кровати. С тучей разных концовок, где ребенок эту тварь побеждает, и где его сжирают, и где сжирают заодно его семью. Я таким засматривалась, и потому папа, когда я заорала ночью впервые, мне не поверил. Даже стал стыдить, типа: «Большая, в школу скоро, а ведешь себя как трехлетка». Я не осуждаю, сама бы офигела. И надо отдать ему должное, пару раз он даже влетал в комнату с табельным оружием (ха, надеюсь, не меня думал пристрелить). Но дверца шкафа всегда захлопывалась одновременно с тем, как распахивалась дверь в комнату. Ковер был цел.

Отец мне не верил, а еще у него был «сложный период принятия». Ну, того факта, что Марти не совсем обычная дочь не совсем обычной матери. Они с Владимиром Петровичем только три года как снова начали близко дружить, и «ведьминские делишки» папе не особо нравились. В хорошем настроении он звал тетю Веронику шарлатанкой, в плохом мог и затереть про сатанизм, хотя не так чтобы упарывался по религии. За глаза бухтел: понимал, что девать меня некуда, что к Марти я привязана, ну и что Лукин ему сломает челюсть, если такое услышит про свою ненаглядную. Короче, с друзьями папа был паинькой, а вот про «почистить квартиру от демонов» даже пикать не давал. Вместо этого тиснул меня к врачу. Ну а тот, ясно, выявил «легкую тревожность». Гладя меня по голове, сказал:

– Типично для этого возраста! Скоро в школу, волнуется ребенок. Попейте витаминчиков. И поменьше смотрите телевизор.

Он был добрый. Я даже поверила. Но это продолжалось. Лиловый свет, зверь, превращающийся в разлагающегося мертвеца, когтистые лапы, тянущиеся ко мне. Он ни разу ничего не сделал. Но мне было достаточно. На третью неделю мне выписали успокоительные посильнее, но и это не помогло.

Я долго не решалась, но в конце концов все же рассказала Марти. Упросила не впутывать маму: боялась, что если тетя Вероника начнет настаивать на помощи, наши семьи поссорятся. Просто попросила совета. И она, подумав, предложила:

– Попроси защиты от этой гадости. У кого-то хорошего. У Бога, например.

Марти не носила крестик, я тоже, и о Боге мы не разговаривали. Я не знаю, что дернуло меня за язык спросить:

– А он точно есть? Вы верите?

Марти пожала плечами и удивила меня еще больше:

– Ну, да, как и все белые ведьмы. – Она помедлила. – Нет, мы не уверены, что он просто добрый бородатый дядечка, думаю, он и сердиться может, но…

– Не хочу ему ябедничать. – Тут я, кажется, покраснела как рак. А Марти расхохоталась.

– И не ябедничай! Просто… ну пообещай что-нибудь, не знаю. Быть хорошей. Помогать другим. – Она сделала страшные глаза.