- Кости что-то ломит, - вздохнул Блуд. - Видимо к дождю.

Бакуня в ответ только кивнул головой. Противу своего прозвища был он молчалив, а может просто давал возможность высказаться хозяину.

- Я к тому, что как бы огненной стрелой не ударило в амбары на торговой площади. А то припасов в Киеве и без того не густо. Взбаламутится народ - не остановишь.

Если судить по глазам, то щербатый не тянул на глупца, и слова Блудовы он понял верно, а потому не стал больше томить боярина у крыльца, уступил дорогу и словно растаял в темноте. Надо полагать, не один он в Киеве печальник Перунов, найдётся достаточно охотников помочь Ударяющему богу, если тот не попадёт стрелой в амбар.

Заснул боярин почти сразу же, как только возлег на ложе, потеснив слегка горячую жёнку. Прямо огнём пышет его младшая в эту и без того душную ночь. Но как-то недосуг было боярину гасить тот огонь, а потому и притихла обиженно Славна и отвернулась к стене. Людмила, жёна старшая, та много спокойнее будет, а эту Блуд похоже напрасно взял на седой волос.

Спал боярин беспокойно, а проснулся от того, что Славна толкнула его в бок.

- Горим, боярин, - крикнул от порога холоп Пятеря. - Как есть горим.

У Блуда захолодело в груди, ухватился за сапог, а нога не идёт, в глазах темно, хотел крикнуть жёне, чтобы подсобила, а крик тот застрял в горле.

- Да не у нас горит, - зевнула Славна, - а на Торговой площади.

Боярин с облегчения большого запустил сапогом в лохматого Пятерю, да промахнулся малость, разнеся вдребезги корчагу, привезённую из греческих земель. От таких убытков Славна схватилась за голову и завыла в голос.

- Запорю, - заорал Блуд на Пятерю и ринулся оттаскать его за волосы.

Да забыл впопыхах, что одна нога наполовину в сапог обута. Даже половицы ложницы взвизгнули жалобно, принимая на себя тело боярина. Ну и лбом смачно приложился Блуд обо что-то твёрдое. Так смачно, что искры из глаз посыпались, как молнии из зениц Перуновых.

Сбежавшаяся челядь подняла боярина с половиц под белы рученьки и усадила на ложе. Блуд долго пучил глаза и тряс головой, пока наконец догадливая Славна не поднесла ему чарку фряжского вина, после которой боярину полегчало. Срамить Пятерю не было сил, а махать витенем, тем более. Начатый со столь скорбного события день не сулил Блуду ничего хорошего, но рассиживаться было недосуг.

- Вели седлать коня, - рыкнул боярин на перепуганного Пятерю.

Долго боярин кряхтя надевал порты, а потом уже с помощью Славны пристроил на ноги проклятые сапоги. Расторопная жёнка трясла грудями прямо у Блудовых колен, а оттого боярину стало томно. Кабы не этот пожар, может и приласкал бы по утру белую лебёдушку, а так только покрякал селезнем да махнул рукой.

К приезду Блуда пожар уже потушили, но запах гари резко бил в ноздри, а от едкого дыма слезились глаза. Выгорело до десятка амбаров с припасами, а отчего да почему выгорело, никому, как водится, неведомо.

- Прогневили мы Перуна, - сказал кто-то в задник рядах, и толпа отозвалась на его слова испуганным гулом.

А потом наступила вдруг мёртвая тишина - князь Ярополк в сопровождении своих мечников прискакал на пепелище. Был он мрачнее тучи и смотрелся усталым гавраном на чёрном как сажа коне.

Киевляне косились на князя не то, чтобы враждебно, но с подозрением - у стен чужая рать, а в городе беда за бедой. По Киеву уже давно полз слух, что гневается Перун-бог на Ярополка-князя за убийство Олега Древлянского, а это пепелище посреди Киева лишь доказательство тем слухам.

- Говорят, молния ударила в амбар, - пояснил Блуд князю. - Так-то вот.

Ярополк на Блудовы слова лишь щекой дёрнул и, не сказав притихшим киевлянам ничего в поддержку, развернул коня и ускакал прочь.

- Вороной конь на пепелище – к несчастью, - сказал всё тот же голос из толпы. - Жди теперь большой беды. Взмахнёт чёрный Перунов коршун своими крылами, и весь град Киев покроется чёрным пухом.