Книги Проза Зэди Смит Белые зубы страница 49

Изменить размер шрифта - +
В церкви были большие широкие окна, на полу валялись тощие матрасы, поэтому Самад и Арчи облюбовали это место для сна. Здесь у Самада пробудился интерес (от одиночества и меланхолии, убеждал он себя) к морфию. Белый порошок можно было найти в беспризорных кабинетах-хранилищах по всему зданию, словно яйца, оставшиеся после наркоманской Пасхи. Стоило Арчи пойти отлить или снова начать ковыряться в рации, как Самад вихрем проносился по церквушке, кабинет за кабинетом, как грешник, бегающий из одной исповедальни в другую. Найдя свой пузырек греха, он торопился натереть десны порошком или раскурить щепоточку, а потом лежал на прохладном терракотовом полу, вглядываясь в изысканный изгиб купола. Вся церковь была покрыта надписями. Их оставили бунтовщики, триста лет назад, во время эпидемии холеры, не пожелавшие платить похоронный налог и запертые жадным помещиком умирать в этой церкви. Прежде чем пришла смерть, они успели покрыть стены письмами к родным, стихами, призывами к вечной непокорности. На Самада эта история и в первый раз произвела впечатление, но поразила его по-настоящему лишь под действием морфия. Каждый нерв его тела был возбужден, все мысли Вселенной, все слова на стенах вышибали затычку и бежали по нему, как электричество по заземляющему проводу. Голова раскрывалась, как шезлонг. А он сидел в нем и смотрел на проносящийся мимо него мир. В тот вечер Самад немного переборщил и потому чувствовал себя особенно просветленным. Ему казалось, что его язык намазан маслом, а мир представлялся в виде гладкого мраморного яйца. Погибшие бунтовщики стали ему родными, стали братьями Панде — все мятежники были сегодня Самаду братьями, — и ему хотелось поговорить с ними, узнать их мнение об этом мире. Не мало ли им его? Не дешево ли они отдали свои жизни? Довольно ли им тысячи оставшихся после них слов?

— Знаешь что, — сказал Арчи, заглянув в глаза Самада и увидев там отражение купола. — Оставайся у меня всего пара часов, я бы не стал раскрашивать потолок.

— А чем бы ты удивил человечество в последние часы перед смертью? — поинтересовался Самад, недовольный тем, что нарушили его приятное раздумье. — Доказал бы теорему Ферма? Постиг учение Аристотеля?

— Что? Кого? Не… Я бы, знаешь… занялся любовью с дамой, — сказал Арчи, застеснявшись собственной неискушенности. — В последний раз.

Самад захохотал.

— Скорее уж, в первый.

— Ладно тебе, я серьезно.

— Хорошо. А если бы «дам» поблизости не оказалось?

— Ну, всегда ведь можно, — и Арчи покраснел, как английский почтовый ящик, тоже решив по-своему укрепить их дружбу, — погонять лысого, как говорят в американской армии!

— Гонять лысого… —  презрительно протянул Самад, — и это все? Единственное, чего тебе хочется перед тем, как соскочить с земного круга — погонять лысого. Достичь оргазма.

Арчи, в чьем родном Брайтоне никто никогда  не произносил таких слов, как «оргазм», затрясся от смущенного ржания.

— Кто тебя насмешил? Что тут смешного? — спросил Самад, рассеянно закуривая, несмотря на жару, сигарету и блуждая пропитанными морфием мыслями где-то далеко.

— Ничего, — запинаясь, начал Арчи, — ничего.

— Джонс, неужели в тебе этого нет? Неужели в тебе нет… — лежа на пороге, ногами наружу, Самад протягивал руки к потолку, — …порыва?  Они не гоняли лысого, они стремились к чему-то более значимому.

— Если честно, разницы я не вижу, — сказал Арчи. — Умер значит умер.

— Да нет, Арчибальд, нет, — с тоской прошептал Самад. — Это не ты говоришь. Нужно жить, всецело сознавая, что твои поступки не пройдут бесследно.

Быстрый переход