Я имею в виду звезду. Моя жена не хотела бы, чтобы об этом кто‑нибудь узнал, но Вам я могу сказать, господин Таубеншлаг: знаете ли, что она уже почти сидела на троне! И если бы не я – слезы подступают к глазам, когда я думаю об этом – она сегодня сидела бы в карете запряженной четверкой белых коней… Но она снизошла ко мне… Гм. Да.
– А с троном, – он поднял три пальца, – было так, клянусь честью и блаженством, что я не лгу. Когда г‑н Обер‑режиссер Парис был молод (я знаю это из его собственных уст), он был главным визирем при арабском короле в Белграде. Он обучал там для его величества высочайший гарем. Гм. Да. И моя нынешняя супруга Аглая, благодаря ее талантам, была назначена первой дамой – по‑арабски ее называли «май Тереза». У нее был чин первой эрзац‑дамы высочайшей левой руки его Величества.
Но на его Величество было совершено покушение, и г‑н Парис и моя супруга ночью были вынуждены бежать по Нилу. Да. Гм. Затем, как вы знаете, она стала мраморной нимфой в одном тайном театре, который организовал г‑н Парис, пока она не отказалась от лавров… Г‑н Парис также оставил свою профессию и живет здесь только ради образования Офелии. «Мы все должны жить только ради нее, – всегда говорит он. – И ваша святая обязанность, мейстер Мутшелькнаус, приложить все силы, чтобы дар актрисы в Офелии не погиб в самом зародыше из‑за отсутствия денег». – Видете ли, господин Таубеншлаг, это – тоже причина, почему я должен – да вы уже знаете! – заниматься таким сомнительным делом… Изготовление гробов не окупается. Сегодня слишком мало людей умирает. Гм. Да… Я мог бы обеспечить образование моей дочери, но знаменитый поэт, господин профессор Гамлет из Америки, требует слишком много денег. Я представил ему долговое обязатель ство и сейчас должен его отрабатывать. Гм. Да… Господин профессор Гамлет, собственно, молочный брат господина Париса, и как только он прослышал про большой талант Офелии, он сочинил специально для нее пьесу. Она называется «Принц Дании». Там кронпринц должен жениться на госпоже моей дочери, но ее величество, его госпожа‑мать, не разрешает, и поэтому Офелия топится. Моя Офелия топится!
Старик прокричал это и после паузы продолжал:
– Когда я это услышал, у меня затрепетало сердце. Нет, нет, нет! Моя Офелия свет очей моих, все мое счастье не должна топиться! Даже в театральной пьесе! Гм. Да. И я пошел кланяться г‑ну Парису, долго его упрашивал, до тех пор, пока он не написал письмо профессору Гамлету. Г‑н профессор ответил, что он сделает так: Офелия выйдет замуж за кронпринца и не погубит себя, если я подпишу долговое обязательство… И я поставил под ним три креста… Вы наверное, будете смеяться, г‑н Таубеншлаг, потому что это всего лишь театральная пьеса, а не действительность. Но понимаете, в пьесе мою Офелию также зовут Офелией. Знаете, г‑н Таубеншлаг, Я конечно рад, но что, если вдруг моя Офелия после этого действительно утопится? Господин Парис всегда мне говорит: искусство выше действительности… Но что, если она все же утопиться? Что со мной тогда будет? Тогда было бы лучше, чтобы я задохнулся тогда в железном гробу!
Кролики громко зашуршали в своем гробу. Точильщик вздрогнул испуганно и пробормотал: «Проклятые кролики!» Последовала пауза; старик утерял нить разговора. Он, казалось, забыл о моем существовании, и глаза его не видели меня.
Немного погодя он встал, подошел к станку и, надев передаточный ремень на диск, запустил его.
«Офелия! Нет, моя Офелия не может умереть» – донеслось до меня его бормотание. – Я должен работать, работать, работать… Иначе он не изменит пьесу и…» Шум машины поглотил его последние слова.
Я тихо вышел из мастерской и отправился в свою комнату. В постели я сложил руки и молил Бога, сам не зная почему, чтобы он хранил Офелию. |