— Я отдам вам деньги. Все до единого пенни. За оплату счетов. За этот дом. — Она нашла ручку и бумагу и написала несколько слов. — Вот. Контракт, по которому я обещаю вернуть вам каждый цент.

Он медленно взял контракт, глядя на Софи, а потом посмотрел на написанное.

— Вам не кажется, что у вас хватает уже контрактов на настоящее время?

Ее щеки вспыхнули. А Грейсон скомкал листочек и швырнул его в корзину для бумаг.

— Считайте, что это выплата той суммы, которую я вам задолжал.

Она склонила голову набок, охваченная смущением и болью, в чем ей совсем не хотелось признаваться.

— Что это за долг?

— Деньги за те корзины, что вы мне присылали.

Если бы он ударил ее, он не мог бы причинить ей большей боли.

— Я посылала их не для того, чтобы вы со мной расплачивались, — проговорила она пересохшими губами.

— Не важно для чего вы их посылали. Важно, что подсылали. Теперь у меня есть способ отплатить вам. Так что давайте считать, что я вернул вам долг.

Наверное, он считает, что на этом он поставил точку. И говорить больше не о чем, и так все ясно.

Гнев накатывал на нее, точно волны.

— Вы говорите так, чтобы меня наказать.

— Наказать — за что?

— За Найлза. Но я прекрасно могу сделать это и сама, — заявила она, с отвращением ощущая горький привкус на языке. — Вы не можете простить мне, что я оказалась не девственницей. Но вы же сами признались, что вы тоже не девственник.

Глаза у него сузились.

— Может быть, вы и выставили тогда Меган, но разве всех женщин вы выставляли, Грейсон?

Лицо у него побагровело.

— Ну так как же? — не унималась она.

— Нет, — выдавил он.

— Тогда почему же вам можно, а мне нельзя?

— Потому что я мужчина!

Эти слова сверкнули в комнате и опустились между ними.

— И это значит, что вам можно?

— Да. Нет. Господи, ну я не знаю! Мужчины — это другое дело.

— Почему?

Он провел рукой по волосам.

— Вы задаете слишком много вопросов, Софи. Вы хотите изменить общепринятые взгляды, чтобы подогнать их под себя. Но ведь вы не можете переделать мир.

Она покачала головой. Возмущение ее утихло, и она могла, только рассмеяться и тем выразить свое отчаяние.

— Я всегда считала вас храбрецом, который боролся с несправедливостью собственного отца и защищал неуклюжую, маленькую девочку, которую все считали странной. Вот что я больше всего в вас любила. Вашу храбрость.

Челюсти его сжались.

— Я знала, что вы превратились в благопристойного джентльмена, став членом общества, которое отвергло меня. Я поняла это, когда приехала в Бостон, чтобы явиться на прием в честь дня рождения моего отца. До того у меня оставалась крохотная надежда, что если я преуспею, если докажу, что я талантлива, вы примете меня — только за то, что я стала такой. Если вы не смогли — кто же тогда сможет? — Она склонила голову набок и посмотрела на него. — Наверное, эта искорка надежды еще жила во мне — до тех пор, пока я не увидела выражение ваших глаз, когда вы поняли, что я не девственница.

— Не нужно во всем обвинять меня, Софи. Именно вы хотели разорвать нашу помолвку. И вас ничто не интересовало, кроме «Белого лебедя». Я просто дал вам то, что вы хотели.

— Нет, Грейсон. Это я дала вам то, что хотели вы. Возможность ускользнуть от помолвки с женщиной, которой вы попользовались и которая больше вам не нужна, — и при этом не нанести ущерб своей чести.