И она направилась к двери, в голове у нее была странная пустота.

— Прекрати! — рявкнула Патриция.

— Я, пожалуй, возьму с собой виолончель и корзину с сыром и фруктами.

— Что на тебя нашло? — взорвался отец.

— Может быть, неплохо будет прихватить с собой подогретого вина. Во Франции вино пьют как воду. Вам это известно?

— Софи!

Голос Грейсона наполнил комнату, наполнил пустоту у нее в голове так, как никто не смог бы этого сделать. И сделал невозможным и дальше отстраняться от этих слов, как ни хотелось ей этого.

Снова вернувшись в реальность, она круто повернулась к нему.

— Что? — закричала она. — Что вам от меня нужно? — Он протянул к ней руку, чтобы обнять ее и притянуть к себе, как делал много раз с тех пор, как она приехала. Этаким жестом собственника. Теперь-то она поняла, что этот жест означает. Он действительно считает ее своей собственностью.

Она отшатнулась. Лицо его помрачнело.

— Мы помолвлены, Софи, и я не могу разрешить вам поехать на пикник с Дональдом Эллисом, равно как и отправиться обедать с кем-то еще.

Она почувствовала, как сердце ее покрылось льдом, и была этому рада.

— Тогда разорвите помолвку. Господи, да я в жизни не видела более неподходящей пары!

— Я не согласен.

Она круто повернулась к Конраду; сердце у нее билось так гулко, что, наверное, все это слышали.

— Тогда ты, отец, разорви помолвку. — Конрад поджал губы, а потом сказал:

— Я не могу. Господи, в какой хаос все превратилось!

— Почему? — Она говорила все громче. — Скажи, почему ты не можешь исправить совершенное тобой зло?

Конраду захотелось исчезнуть. Но Патриция была вовсе не так чувствительна.

— Твой отец не может расторгнуть помолвку, потому что деньги уже перешли в другие руки.

Софи сжалась, как от удара, ее пронзила такая боль, что и представить себе невозможно, но она не отрывала глаз от отца.

— Если ты отдал ему мое, приданое, попроси, чтобы он вернул его мне.

Лицо Конрада побагровело.

— Вообще-то это Грейсон выдал нам некоторую сумму. И я уже потратил эти деньги, дорогая моя Софи.

Эти ласковые слова только подстегнули Патрицию.

— Пока ты веселилась в Европе, мы должны были платить по счетам!

— Платить по счетам? — Софи была окончательно сбита с толку. — Но ведь отец богат, как Крез. Это всем известно. А если у вас не хватает денег оплачивать счета, зачем было строить такой дом? Господи, холлы инкрустированы драгоценными камнями, а слуг здесь столько, что хватило бы на большой отель. — Вдруг она остановилась, и сердце у нее замерло, — Долги у вас потому, что вы построили этот дом, — прошептала она, осознав жестокую правду. — Вы продали меня и мой дом, не сообщив мне об этом и не посоветовавшись со мной, чтобы оплатить эту… это чудовищное сооружение.

— Я бы не сказала, что это сооружение чудовищное, — обрезала ее Патриция.

— Тогда как бы вы его назвали? Как бы вы назвали претенциозный мавзолей, который вы купили и оплатили за мои деньги, за мой дом, за мою душу?

— Да Боже мой, Софи, — фыркнула Патриция, — не устраивай же сцен!

— Не устраивать сцен? — переспросила Софи, с едким сарказмом повторив ее слова. — Ах, ну конечно. Софи всегда устраивает сцены. О любом другом сказали бы, что он огорчен, или рассержен, или негодует из-за того, что ему причинили зло.