-  А какое у вас от всех болезней лекарство? Вот, на!

    Тут я поднял глаза. Ну конечно!.. Нинка протягивает мне бутылку «Портвейна 6 66», а на ее перемазанном зеленой тиной личике сияет самая насмешливая из улыбок, на какую только способны дети в таком неразумном (?) возрасте. А у ее ног стоял знакомый сундучок трех дедов-пятиборцев, в котором сами знаете что лежит…

    2

    -  Интересно, где это мы?

    -  Гораздо интереснее, как мы сюда попали. Прямо из моей квартиры.

    -  М-может, мы все-таки доехали до моей дачи, - неуверенно предположил Макарка, крутя головой, - хотя как-то… н-не очень похоже. Ландшафт, знаешь, туг… э-э-э…

    -  Ландшафт! - перебил его я. - Умник! Даже если предположить, что мы жутко напились и приехали на твою дачу на чистом автопилоте, а менты, обыск и дознание нам только приснились… то как же могло случиться, что у нас еще сегодня был апрель, а тут самое настоящее лето!

    Говоря это, я окинул взглядом густой смешанный лес - березы и тополя, - начинавшийся в двух десятках шагов от злополучного болота, чуть было не ставшего роковым для Макарки. Низко заходящее красноватое солнце запуталось своими лучами в раскидистых кронах и весело играло в листве. Мы сидели в высокой траве на берегу и смотрели, как в косых полосах солнечного света кружились, толкаясь и сшибаясь в тучки, комары и мошки. Луговая полоса, отделявшая нас от леса, сладко пахла сеном и разогретым черноземом, и этот запах, смешиваясь с сонным ароматом темной, непроточной воды, навевал приятную дрему. Это особенно почувствовалось, когда напряжение, не отпускавшее меня с того самого момента, как я увидел Лену ТАМ, на лестнице, схлынуло и я смог наконец разомкнуть окаменевшие, стиснутые челюсти. Как будто не со мной и не вправду все это было, и нет никакой мутной, подернутой ряской воды болотца, этого леса, из глубины которого слышатся гортанные трели птиц, треск и шорохи, раздающиеся там и сям!.. Воздух такой неподвижный и теплый, что жарко вибрирует у щек, и все плывет в остывающем предвечернем мареве.

    Лирическая пауза была прервана повторным вопросом окончательно очухавшегося Макарки:

    -  И все-таки хотелось бы выяснить, каким манером мы попали в эту… сельскую местность?

    -  Это тебе пусть Нинка скажет.

    -  Не Нинка, а Нина.

    Хитрая девчонка уже почувствовала свою значимость в разыгравшейся на ее глазах трагикомедии, в щекотливой тайне, концы которой в буквальном смысле были спрятаны в воду. Вот в эту - в болотный омут, под осыпающиеся берега, поросшие камышом, с кувшинками и слепыми водяными лилиями, застывшими на темной воде.

    -  Не Нинка, а Нина, - повторил мой чертенок. - Ниночка.

    -  Ниночка. Так вот, Макарка, тебе Нина-Ниночка лучше моего расскажет. Я сам, если уж на то пошло, ничего не понимаю.

    -  Не буду ничего рассказывать, - упрямо сказала она, поджав губы. Ну вот. Теперь будет капризничать. Чувствует, что ей еще долго можно будет выкидывать разные свои штучки совершенно безнаказанно. - Я есть хочу. Пока не поем, ничего не буду говорить, вот.

    -  Где ж мы тебе есть возьмем? Да ты и руки не мыла, - ни к селу ни к городу ляпнул Макарка. Зря он такое. Ему самому, да и мне тоже, не только руки, а и все остальное вымыть никак не мешало бы. После счастливого вызволения Макарки из болотной жижи выглядели мы соответствующе - и спасенный, и спаситель. Мы были покрыты сплошным, с ре-е-едкими просветами, слоем бурой грязи, особенно интенсивным на ногах, на груди и на животе - на берег-то выползали по-пластунски.