– Кажется, этому не придали значения. Но каким то чудом эта информация попала в материалы дел. Возможно, она насторожила Елина. Он отмечает все, даже самые незначительные детали, если они выбиваются из общей картины. А эта деталь выбивалась. Соловьи поют только в июне. Похоже, убийца использовал соловья, как сигнал. Оставлял клетку где то на улице, и обученная птица начинала петь, почуяв постороннего. Думаю, такой рефлекс у соловья мог быть выработан страхом. Обычно птица мечется по клетке, если чует опасность. А убийца каким то образом научил соловья петь от страха. Петь, и бояться людей. Поэтому если соловей начинал петь, убийца знал – пора уходить. Это позволяло ему оставаться незамеченным долгое время. Он каждый раз успевал скрыться с места преступления прежде, чем его застукают.

Второе, – сказала Лера, – это аллергия на цветы. Попалось мне всего в одном деле. Там же, где есть и упоминание о соловье. Была убита женщина, живущая в частном доме. Убили ее в мае, во дворе частного дома. Двор был окружен забором, который разграничивал соседние участки. Как всегда, убийца действовал тихо, и скрылся когда запел соловей. Но одного нюанса он не учел – по другую сторону забора росла жимолость. Она цветет как раз в конце мая, и очень сильно пахнет. Соседка убитой женщины, вышла во двор как раз в тот момент, когда убийца закончил «работу», не удержался и чихнул. У него была сильная аллергия, он не мог остановиться, но скрылся с места преступления, потому что соловей запел. Конечно, соседку не насторожило, что кто то чихает за забором. Но когда обнаружили тело и установили время смерти, она рассказала об этом полиции.

Вдалеке показалась покатая крыша дорогого коттеджа. Он располагался в том же районе, что и дом Валерии.

Лера остановилась за углом, чтобы закончить рассказ.

– У Жилья Рожера сильнейшая аллергия на цветы. Кроме того, у него есть соловей. Сегодня я слышала, как он поет, рядом с его салоном. Возможно, он хранит клетку с птицей где то на заднем дворе. Потом ты сам видел – он нес в руках какой то предмет, накрытый платком. Это была клетка. И он брал ее, когда ходил к Шильцу. Конечно, я бы не связала его аллергию, и, возможно, даже соловья с убийствами. Если бы не настойчивость Елина. Михаил Афанасьевич знает про Жиля что то еще, просто у него нет доказательств. А для меня эти факты, плюс уверенность следователя, и есть доказательство. Да даже один соловей многого стоит. Сомневаюсь, что есть еще подобная птица этого вида, которая поет в не положенное время.

Леонид дослушал и задумчиво посмотрел на крышу коттеджа, выглядывающую из за деревьев.

– Но почему ты так уверена, что он ходил именно к Шильцу?

– Когда Жиля задержали на месте убийства Антоновой, мой пес схватил его зубами за подол плаща и случайно оторвал пуговицу. Но я заметила еще одну деталь – брюки были слегка порваны чуть ниже колена. Но Арчи никогда не станет кусать, если он схватил человека за плащ, значит – брюки он не трогал. На ботинках Жиля, такого изысканного и аккуратного мужчины, отчего то имелись белые полосы. Такие же точно появились на моих ботинках, когда я съездила на улицу Набережную. Там вдоль домов насыпан гравий и мелкая белая крошка, которая оставляет следы на черной обуви. На Набережной я встретила Константина, мне пришлось спрятаться в кустах. Единственный куст, который может скрыть человека, оказался слишком сухим и кряжистым – я зацепилась за ветку и порвала джинсы на уровне колена. Там же, где порваны брюки Жиля. Можно сделать вывод, что в день смерти Антоновой он шел как раз с Набережной, и там он отнюдь не гулял. Он за кем то следил.

– Хорошо, но ведь дом Шильца не на Набережной, – засомневался Смолин.

– Нет. Слушай дальше. Константина кто то позвал – я узнала охранника, которого видела однажды, когда выполняла заказ. Это было давно, Шильц просил найти угнанный автомобиль.