Помню, тогда многие завидовали Тору: мол, хорошо устроился, с тремя-то женщинами под одной крышей. Хотя те, кто помудрее, только хмыкали и качали головами. Три жены, говорили они, втрое больше беды. Тор и в самом деле одно время подумывал жениться на Торгунне — чтобы наложить лапу на все имение и жить себе припеваючи. Но тут появился Квасир и увез Торгунну в Гестеринг, а с нею заодно прикатила и Ингрид. Случилось это вскорости после того, как мы с побратимами обосновались в здешних местах.

— Ну, как оно там? — спросила Торгунна, оглядываясь на стук захлопнувшейся двери.

— Весь двор превратился в одну большую лужу, — ответил я, усаживаясь на корточках возле огня. — Знаешь, Торгунна, подбрось каких-нибудь травок в свой горшок. В такую погоду все мечтают о вкусной и горячей еде.

— Ага, все только и делают, что мечтают, — фыркнула она, — а работать никто не хочет.

Вот уж неправда! В таком месте, как наш хутор, всегда полно работы — даже если за окном льет как из ведра. В доме стоят два ткацких станка, и за ними трудится целая толпа рабынь. День-деньской они ткут рулоны вадмаля, из которого потом составят полосатый парус для «Сохатого».

Да, здесь никто не сидит без дела! Все постоянно чем-то заняты — либо шьют, либо вяжут, либо что-то мастерят из кожи или дерева. Все, даже малые дети… Так что Торгунна не права.

Правда, в настоящий миг наша детвора как раз не работала. Мальцы со всех сторон облепили могучего Ботольва и, пища на все лады, требовали от него очередной истории. В ушах звенело от их звонких голосов. Чего-чего, а детей в доме хватало. Трое мальчишек постарше были рождены нашими рабынями от прежних хозяев. За последние годы к ним прибавилось еще двое сыновей от моих побратимов… ну, и кукушонок ярла Бранда жил с нами. Постепенно помещение заполнялось людьми. Они возвращались с улицы, привлеченные запахами готовящейся еды. Серые фигуры возникали из серых сумерек, принося с собой сырость и запах непогоды. В дверях они отряхивались, смахивали дождевые капли с покрасневших носов и спешили занять место возле очага.

Шум, толчея, удушливый запах намокшей шерсти… Чтобы избежать в этой сутолоке нечаянных тычков и дружеских оплеух, я пересел в свое высокое резное кресло. Здесь меня никто не потревожит, и я могу спокойно наблюдать за моими домочадцами. Вот Ива, ирландская рабыня, пытается натянуть теплую рубаху на своего сынишку. Толстощекий карапуз отчаянно отбивается, но мать в конце концов побеждает. Пухлые ручки скрываются в шерстяных рукавах. И как раз вовремя, потому что Торгунне приспичило отправить рабыню в кладовую за мидиями. Ива уходит, бросая встревоженный взгляд на своего отпрыска — она зовет его Кормаком, — который шустро ползет в угол, облюбованный сворой охотничьих собак.

Я сижу, кутаясь в шерстяной плащ, и чувствую, как меня охватывает тоска. Ладонь сжимает рукоять рунного меча, острие которого упирается в земляной пол у меня под ногами. Я пристально разглядываю узоры, испещряющие рукоять, и все глубже погружаюсь в воспоминания. Руны эти вырезаны моей собственной рукой под руководством Коротышки Элдгрима. И все это случилось давным-давно — когда мы без сил брели по степи, унося ноги от могильника Аттилы с его чертовой кучей серебра. Вообще-то я не слишком силен в рунах… Но нанесенного рисунка мне вполне бы хватило, чтобы снова отыскать дорогу к кладу. В то самое проклятое место, затерянное посреди безбрежного Травяного моря.

Смерть товарищей и пережитый тогда ужас — всего этого мне хватило, чтобы принять решение никогда больше туда не возвращаться. Но вот зачем-то же я начертал эти знаки… Словно, в нарушение данного себе обещания, все-таки намеревался вернуться к могиле Аттилы.