Дом Творимира, или изба по-здешнему, представлял собой добротную деревянную постройку. Так и казалось, будто нашу северную усадьбу каким-то чудом закинуло в славянский город. Перед домом простирался обширный двор с конюшнями, крытым сеновалом и крепким амбаром. Да, еще здесь присутствовала непременная баня, которая находится в большой чести у русов. Вместо привычной очажной ямы в углу дома была сооружена большая глиняная печь, которая нам всем очень понравилась.

На мой взгляд, хозяина дома правильнее было назвать не Сорокой, а жирной наседкой, ибо, как справедливо заметил Квасир, он весь состоял из сплошных шаров. Два из них составляли жирные ляжки Творимира, из них вырастал еще один большой круг — сорокино брюхо, и венчал все небольшой красный шар, окаймленный седыми волосами — это и была голова нашего знакомца.

После традиционных объятий и похлопываний по плечам нам поднесли угощение — хлеб с солью и холодное пиво из погреба. Творимир уселся на деревянную скамью возле печки и завел разговор. На наш вопрос об Ионе Асанесе он лишь головой покачал.

— Шустрый парнишка, — сказал он, — с мозгами у него все в порядке. И работает неплохо — когда удается засадить его за работу. В последнее время увлекся писаниной, однако пишет не деловые бумаги…

Тут Сорока умолк. Явно наслаждаясь паузой, он прикрыл один глаз, почесал кончик носа и лишь затем с торжеством закончил:

— …а любовные вирши.

Он рассмеялся, и это было устрашающее зрелище: все его круги и окружности пришли в движение — затряслись, заколыхались.

Закатив глаза, Творимир громко продекламировал:

— Ах, что за огонь съедает мое сердце, мое тело и душу! Наверное, это любовь к тебе — твоему телу и твоей душе. Вот бы он зажег такой же огонь в твоем сердце, твоем теле и душе и обратил этот огонь на мое тело и душу. Ну, и все в таком же духе…

— Клянусь костями Тюра! — воскликнул Финн, и в голосе его досада смешалась с восхищением.

— Похоже, мы приехали как раз вовремя, — откликнулся Квасир.

— Тебе тоже не мешало бы написать нечто подобное для меня, — заявила Торгунна, подталкивая мужа локтем в бок.

Квасир в замешательстве посмотрел на супругу. Само допущение — что он может писать любовные стихи — привело его в ужас.

— По счастью, я никогда не умел читать или писать, — наконец сказал он. — Ну, если не считать пары-тройки рун… А теперь-то, когда я лишился одного глаза, вряд ли разумно напрягать оставшийся глаз подобными глупостями.

— Ну, хорошо, — согласилась Торгунна. — Но уж прошептать такое мне на ушко ты можешь?

Творимир молча наблюдал за этой шутливой перепалкой, но один глаз его был неодобрительно прищурен. На своем веку он много поездил и многое повидал, однако в последние годы безвыездно жил среди русов и сам в значительной степени обрусел. Подобно всем славянам, Сорока считал, что женщина должна знать свое место. Недаром же существует присказка: курица не птица, женщина не человек. Другое дело, что вряд ли кто-нибудь рискнул заявить подобное в присутствии нашей норманнской женщины…

— А где же сам Иона Асанес? — спросил я, и Творимир расплылся в чернозубой улыбке.

— Уехал в Юрьев монастырь, — сообщил он как нечто забавное и вновь заколыхался в приступе неудержимого смеха.