– Но на Холмах столько замечательных вещей! Как можно оттуда…

Бьердэ грустно улыбается:

– Я хотел не вещей.

– А я слышал, у вас ледяные сердца…

Зря он это ляпнул. Но Бьердэ не обижается.

– Лед всегда тает, рано или поздно.

Тает. Тает. Тает.

Четыре. Ему одиннадцать, и он слушает исповедь, сидя в закутке за белой завесой. Она одна из многих, но повторяется раз за разом, одним и тем же срывающимся голосом. Вальин уже знает, что с ним говорит Идо ди Рэс. «Я… я люблю его и ненавижу, я хочу бежать и лечь к его ногам… почему я – не такой?»

Каждый раз Вальин вспоминает встречи с ди Рэсами на празднествах. Как учитель кладет бледную руку на плечо ученика, как улыбается ему и о чем-то спрашивает, внимательно слушает. Если бы хоть кто-то так слушал его, Вальина, так хотел видеть его рядом, так к нему прикасался. Отец вправе больше любить Эвина, Ширхана не обязана любить никого. Умом Вальин понимает это. Но, слушая Идо, хочет схватить его за горло и встряхнуть. «Ты счастливый! Ты не знаешь, какой ты счастливый!» Но он сидит, сложив руки на коленях. И говорит:

– Иди. Твори. Борись. Радуй его.

Идо отвечает ему: «Я буду бороться».

Бороться. Бороться. Бороться…

Пять. Ему двенадцать, и вокруг зеленеет праздник оленерогой богини. Женщины и девушки, несмотря на холод, танцуют босиком на долинной траве, мужчины – с ними или жгут на костерках прелые листья. Вирра-Варра беспокойна, в фиирт она покидает мир ради странствий по другим, проживает там жизни, влюбляется, погибает… люди провожают ее и встречают друг друга. В Зеленое Прощание зовут замуж и напоминают о том, как ценят кого-то. Друзьям на головы надевают венки из поздних цветов, а любимым – гирлянды из них же, на шеи.

Вальин ищет Сафиру. В его гирлянду вплетены желтая пижма и чертополох, который он бережно избавил от иголок. Сафиры нигде нет, нет… но вот он находит ее – в миг, когда отец украшает ее гирляндой из разноцветных роз. Накидывает, словно петлю на шею, целует в губы, ничего не стыдясь. Резко бросает в жар.

Вальин уходит, чтобы не попасться Сафире – покрасневшей, счастливой, – и находит Ширхану, сидящую у одного из костров. Мачеха грустит; белокурые волосы ее красиво блестят в огне, но он же обнажает то, как быстро стареет ее лицо. Она резко поворачивается.

– Что тебе нужно? Что смотришь?!

Знает. Конечно, она все знает, поэтому глаза так блестят. Вальин, не ответив, сворачивает свою гирлянду в несколько колец, надевает этот пышный венок мачехе на голову и уходит. Вслед летит злое, печальное:

– В кого? Ну в кого ты такой?..

Такой. Такой. Такой.

Шесть. Ему семнадцать. Он сидит с Эльтудинном у реки, вода которой становится все прозрачнее, и слушает о его семье. Об отце, которого отравили и чьи добрые традиции попрали. О братьях, которые исчезли, пытаясь его спасти. Он знает, какой вопрос ранит врага сильнее прочих, и потому не спрашивает: «Почему же ты не поехал за лекарством?» Вместо этого он протягивает руку, на которую Эльтудинн смотрит удивленно, но все же пожимает.

– У тебя нет совсем никого? – тихо спрашивает Вальин. Подбородок Эльтудинна вздергивается упрямо, гордо.

– У меня есть я.

Может, это звучит мальчишески в новом, таком огромном и злом мире, но дышит силой. Вальин уже знает, что не сможет так. За спиной еще живой корольНезабудка, рядом Арнст, и графы, и бароны, которых он без особого разбору допускает ко двору, чтобы приглядеться…

– А у меня никого, – тихо говорит он, потому что не может лгать.

Ни-ко-го. Но он помнил, как тогда сжали его руку.