* * *

На фресках Идо запечатлел весь Его путь – от златокудрого красавца, ласково взиравшего на людской род, до юноши мрачного и изувеченного, с провалами выколотых глаз и новой пылающей глазницей над переносицей. Этот второй Дараккар Безобразный в одной руке держал весы, а в другой – сноп молний, и под ногами его молнии настигали нечестивых. Вот одна пронзает судью, казнившего невинного. Другая находит воина-перебежчика. Гибнет от третьей работорговец. Множество судеб, множество кар, а на противоположной стене, там, где Дараккар прекрасен и безмятежен, – те, кому он покровительствует: справедливые правители, зоркие присяжные, мужественные стражи. Идо был горд каждым рисунком, и резьбой колонн, и потолком, казавшимся глубоким небом, – его писала Иллидика. А особенно он гордился фреской, что украшала стену против входа и открывалась взгляду первой. «Изуродование» – в кровавых, черных и серебряных тонах. Как блестели металл и кровь на пиках стражи, как темнели тени толпы и зданий, и какими светлыми были распростертое тело и сходящая с небес Праматерь, видимая лишь с некоторых точек обзора. Она скорбно тянулась к сыну. Она хотела забрать его, и в лике ее читались два чувства, которые Идо долго, мучительно, не раз переделывая, запечатлевал. Гневное страдание за одного и смиренное понимание: другие просто глупы, она пощадит их, такова ее доля.

– Ее руки, Идо… Шея, плечи, живое движение… она необыкновенна.

Мастер шепнул это так благоговейно и нежно, что холод пробежал по спине. Он переступил с одного места на другое, в противоположный угол, и посмотрел на Праматерь оттуда. Луч света дрожал на ее тонком молодом лице и отражался на его – узком, серовато-бледном, изрезанном морщинами. Элеорд закусил губы и глубоко вздохнул.

– Если бы родители, скорбящие о своих детях, всегда были прекрасны… и всегда могли помочь, забрать из плохого места, излечить.

Казалось, он готов смотреть на нее вечно. А думал, похоже, о своей семье.

– Вам… тебе… нравится только она? – Голос Идо дрогнул, эта печальная замкнутость тронула, но и встревожила его. – Посмотри, здесь еще многое…

– Нравится – не то слово, мой светлый. – Мастер все не двигался, он запрокинул к голубому своду голову и, казалось, окаменел. – Совсем. А то, что ее выступающий корпус – барельеф, а остальное – рисунок… Идо… это новаторство, и она гениально создана, гениально. Я бы не сумел.

Осмелев, Идо сам подошел к нему, едва поборол желание тронуть за подбородок и обратить родное лицо к себе. Праматерью он гордился, она многого ему стоила, но…

– А прочее? – прошептал он. – Скажите… скажи… ты недоволен чем-нибудь?

Мастер наконец очнулся, посмотрел Идо в лицо, и брови его на миг сдвинулись. Мог ли он все-таки заметить змею, испуганную, голодную? Или просто недоволен был, что его отвлекли от созерцания? Гадая об этом, Идо покачнулся. Он едва стоял. Только сейчас бессонная ночь, полная лихорадочных доработок, с силой ударила по нему. Но он упрямо ждал. Была лишь одна вещь, способная вдохнуть в него силы.

– Прекрасно, – медленно заговорил Мастер, и лицо его разгладилось. – Величественно. Двойственно. Да… – Он потер подбородок и поднял голову еще раз, точно подводя какую-то черту. – Здесь все так. Так, как и должно быть, Идо… спасибо тебе.

Эти слова. Снова. Словно призрак шепнул их, словно призрак дохнул в лицо жаром. Мастер говорил что-то еще о композиции и перспективе, жестами обводил колонны и элементы фресок, всплескивал руками. А Идо слушал, глядел, и прямо на его глазах стены покрывала серо-черная гниль. Как должно быть. Как. Должно.