— Ну, ладно, ладно, герой,— прервал восторженные излияния Чарышки завхоз. — Если уж говорить правду, то я из-за тебя промахнулся. Сейчас бы уже мы разделывали тушу оленихи, а завтра бы на обед поджарили отбивные...

— Вы только и думаете — кого бы съесть! — не выдержал, с обидой выкрикнул Генка. — Сколько уже уток и фазанов подстрелили!

Абдулла явно не ожидал столь дерзкого замечания. Слова Генки привели его в смущение. Он сочувственно, ища поддержки, посмотрел на пионеров.

— Ребята, чего эта он, а? Я же для вас стараюсь. Каждый мой выстрел по добыче — лишняя порция на вашем столе. Разве вам не нравятся куриные ножки? Ну, скажите — разве вам не нравятся куриные ножки и крылышки?

— Нравятся! Нравятся... — нестройно, вразнобой отозвались дети.

— Я тоже так думаю. — несколько спокойнее заговорил Абдулла. — Олененка этого я тоже не для себя в лодке привез. С год покормим его, подождем, пока вырастет, а потом такие бифштексы наделаем, что пальчики оближешь! Правильно я говорю? — слащаво заулыбался завхоз.

Но на этот раз он уже не нашел поддержки. В ответ он услышал общий вздох и унылое «У-у-у». Вдобавок ко всему еще и начальник пионерлагеря появился. До этого он стоял в сторонке и слышал все, о чем тут говорилось.

— Абдулла Рамазанович, — внушительно сказал он. — По-моему, вы завели разговор далеко не педагогичный. Вы ожесточаете ребят своим ненасытным аппетитом. Олененок, которого вы поймали в тугаях, не пища в котел, а духовная пища для детей. Вы меня, надеюсь, поняли?

— Не совсем, Меред Аннаевич, — смутился завхоз. — Разве святым духом будешь сыт?

— Ну, ладно, прекратите ломать дурачка. Отведите для олененка место — пусть живет у нас. И надо позаботиться о молоке. Найдите бутылочку с детской соской.

Детвора при упоминании о соске, сдержанно засмеялась. И тут же разнесся звонкий голос Аннагозели:

— Меред Аннаевич, можно я буду кормить из бутылочки олененка?

— А у тебя есть бутылочка с соской? — спросил Новрузов.

— Нет... Но я найду. Вы только сперва разрешите мне воспитывать олененка!

— О аллах, опять начинается детский сад, — сказал со вздохом Абдулла. — Взрослые дети, а соображение, как у тех, которые сидят на горшке. И вообще, Меред Аннаевич, пойманная добыча, насколько я разбираюсь в законах, принадлежит мне. Я ездил на охоту, я привез олененка, я и решу — что мне с ним делать.

— Абдулла Рамазанович, неужели вы такой черствый, что лишите детвору радости общения с этим маленьким существом?

— Меред Аннаевич, да они же замучают его, прежде, чем он вырастет! Я буду держать его в своей палатке или на складе, где хранятся продукты. Будьте спокойны — уж я-то позабочусь, чтобы он не погиб раньше времени!

— Ладно, мы еще поговорим с вами,— отступил от незговорчивого завхоза Новрузов.— Но не томите детей и не держите малыша голодом: несите его к себе и накормите молоком. — Вот это иной разговор, — тотчас согласился Абдулла и, взяв на руки олененка, направился к своей палатке. Вся детвора устремилась за ним.

В палатку к завхозу удалось войти лишь Чарышке. Борьке и еще нескольким пионерам из «синих». Остальные топтались у входа или искали в стенках палатки дырки, чтобы заглянуть — что там делается у Абдуллы. Генка, Бяшими Аннагозель вместе со всеми стояли у входа, расстроенные тем, что не могут принять никакого участия в судьбе малыша-олененка. Все говорили о молоке и соске. И вот Чарышка вприпрыжку побежал на кухню и вернулся оттуда с фляжкой, наполненной молоком.

— А соску нашел? — спросила Аннагозель, когда он входил в палатку..

— Найду, не беспокойся.