- Мало я вас учил, сукины дети! – боярин был вне себя от ярости, обуявшей его. – Рази ж не говорил вам многажды, что татарва колодцы опосля себя травит? Рази ж не предупреждал, что мертвяков с распоротыми животами они в колодцы кидают?!

                      Глаза у парубка полезли из орбит и, сунув в рот два пальца, он отскочил в сторону, извергнув из своего нутра проглоченное.

                      Боярин протянул ему свою баклагу:

                      - Пей! Пей, сколь сможешь, потом опять два пальца в рот. Та-а-ак, молодца, молодца. Теперя бегом все в речку. Отмойтесь!

                      Кметы вперегонки рванули к реке, а боярин, оборотившись к собравшимся на крик ратникам, сказал:

                     - Ворог был издеся лишь два дни назад. Упомните же, на носу зарубите, коль памятью слабы: коли татарин не обрушил колодец, не завалил его телами, значить, он отравил воду. Мертвяки отравляют колодец на годы, яд сохраняет силу неделями, пока вода не растворит его. От яда есть одно средство – уголь. Тащите сюда угли и валите в воду. Через день ее можно будет пить, вычерпав уголь. Ну, а коли кто с водою уголек и проглотит, то не страшно: уголь яда не отпустит, а с водою из человека и выйдет.

                    - Эй, Василь! – окликнул боярин десяцкого. – Ну-ко, гони всех к реке, пущай отмоются!

                    Боярин долго смотрел на реку, на резвящихся, ровно детвора,  в холодных водах кметов, пока не услышал звон бубенцов. Ондрей Васильевич шагнул в сторону  шляха, теряющегося в лесочке с закатной стороны, силясь разглядеть в пыльном облаке, поднятом парой лошадей, седока. Рослый мужик, завидев пепелище, встал в повозке в рост, нахлестывая лошадей. Но лишь когда повозка приблизилась, боярин признал в запылённом до самых бровей седоке священника городецкого.

                    - Да что жа энто деется, боярин! – запричитал поп, спрыгивая по-молодецки с возка. – Доколе жа народ русский будет кручину терпеть?! Ить нету ужо мочи у народа сносить наскоки разбойничьи!

                   - То не разбойники содеяли, Отче! – молвил хмуро боярин. – То ордынский след…

                   - Вот горе-то! – священник, разведя беспомощно руки, с потерянным видом созерцал пепелище. – Неужто всех моих прихожан сничтожили супостаты?

                  - Кого побили, Отче, кого в полон свели. Когда мы пришли, здеся ни единой живой души, окромя ворон, не было…

                  К ним подошел тиун и молча протянул священнику небольшой образ Богородицы, завернутый в чистую холстину.