Степан ждал, затаив дыхание, схоронившись за жидким плетнем, где его могли увидеть в любой миг. Едва татарин поравнялся с ним, Степан просунул клинок сабли меж ветками плетня и резко ткнул татарина в бок, нанизав его на жало клинка. Татарин захрипел, заваливаясь, и своим весом прижал клинок к ветке, выкручивая его из руки Степана. Степану пришлось бросить клинок и рвануться ко второму татарину, который был уже у двери скита. Тот оборотился на шум и успел отбить удар Степана своею кривой саблей. Степан подсел под удар татарина и, что есть силы, рубанул его топором под колено. Татарин припал на раненую ногу, и Степан добил его ударом в голову. Отскочив от поверженного врага, Степан шарахнулся к навесу, краем глаза заметив, что из лесу выбегают еще двое…

                 «Надо ж так опростоволоситься!» - мелькнула мысль. «Ну конечно же, их было десять, ибо татары-харабарчи не ходят пятерками!»

               Степан встал,  спиною прижавшись к срубу, ожидая нападения. Он ясно понимал, что с одним топором в руке не отобьется от двух супротивников и был готов умереть, но не допустить ворога до Настеньки, запершейся в срубе…

               Татары налетели с двух сторон, одновременно нанеся рубящие удары кривыми саблями. Но сабли лишь со свистом рассекли воздух  над головой Степана, который подсел под сверкнувшие молнией клинки и страшной силы ударом отрубил одному из нападавших ногу ниже колена. Ужасающий, рвущий душу вопль разнесся над поляной, многократно повторенный лесным эхом. Татарин рухнул в траву, зажимая руками культю, из коей толчками била черная густая кровь…

               Подхватив его саблю, Степан отскочил к навесу. Второй татарин, юзжа как дикая свинья, ринулся вослед, раскручивая саблю в руке. Этот оказался знатным рубакой. Никак не мог Степан достать его ни топором, ни саблею: татарин уходил от ударов, смещаясь телом, а сам уже дважды поразил Степана, разрубив ему грудь и плечо. Но ежели удар в грудь лишь разорвал кожу, неглубоко поразив тело, то удар в плечо отсушил руку и, попав в жилу, пустил кровь ручьем. Степан терял силы. В глазах пошли темные круги, руки налились свинцом. Пальцы раненой руки разжались, и сабля с глухим стуком упала на землю…  Изловчившись, татарин отбил вялый удар Степана и рукоятью сабли ударил его в скулу. В голове Степана вспух и разорвался огненный шар, и он рухнул на колени, уронив топор. Татарин заюзжал от радости и, ухватив Степана за чуприну, запрокинул его голову назад. Воткнув в землю клинок, он выдернул из ножен кривой кинжал и помахал им у глаз Степана.

               - Шта, сабак-урус, пиришла твоя конец жизна? – татарин оскалил крупные зубы в кровожадной ухмылке. – Однака нашая харабарчи девят штук порубала, сабака!

               Татарин занес матовое лезвие ножа над горлом Степана… и вдруг качнулся телом, всхрипнув тяжко... Хватка его ослабла и, тряхнув головой, Степан вырвал волосы из руки татарина. В мутной пелене, застившей его глаза, проявился силуэт татарина, стоявшего, шатаясь, как осина на ветру. Не разумея, что происходит, Степан оперся здоровой рукой о землю и попытался подняться с колен… Но рухнувшее на него тело татарина завалило его на залитую кровью траву.

               - Сейчас, мой любый, сейчас! – услышал он сквозь забившую уши тишь голос Настены.