С этими словами Алексей встал с лавки и отправился вслед за тетей. К маме. Дед же проводил его хмурым взглядом.

— Вот ведь черт языкатый… — тихо буркнул вошедший в палату его брат Петр Аврамович Меньшой.

— Все слышал?

— Слово в слово.

— И что думаешь?

— Что нам нужно крепко помозговать. Он как про старые иконы сказал — тоже вспомнил. Другие там ратные люди стоят. Не врет стервец. Может и в остальном также?

— Может, пока он тут, отчитаем его на изгнание нечистой силы? А я перед Ромодановским всю вину на себя возьму.

— А зачем?

— Так сам видишь — бесенок.

— Так ведь наш бесенок. И он, мнится мне, дельное говорит. Милославские мягко стелют, но…

— Этот бесноватый думаешь лучше?

— Как по мне этот стервец далеко пойдет. Если ему кто головенку за длинный язык не открутит…

Тем временем царевич настиг тетю, которая о чем-то болтала со служанкой.

— Как там мама? — спросил парень. — Вы так быстро поговорили?

— Видеть она меня не хочет.

— Вот как?

— Тебя тоже.

— Это мы сейчас решим… — произнес царевич и уверенным шагом направился к маме.

— Постой! — воскликнула служанка, забегая перед парнем и разводя руками, перегораживая тем проход. — Она и тебя велела не пускать.

Алексей остановился.

И взглянув в глаза этой служанки спросил:

— Ты смеешь останавливать наследника престола?

— Царица приказала… — прошептала служанка.

— Вот ее слова услышу и подумаю — подчиняться али нет.

— Не пущу.

— Ежели упадешь — голову береги.

— Что? — не поняла служанка.

Алексей же, сделав короткий разбег врезался в нее всем своим невеликим телом. В мягкое пузико. Успев заступив не то, что ногой, а почти что телом ей под колено. Та ведь раскорячилась, широко расставив руки и ноги. Так что ее мягкая тушка не устояла и опрокинулась назад.

Парень же через нее ловко перескочил и юркнул к маме.

— Я же сказала, что не хочу тебя видеть. — прошипела Евдокия Федоровна, не поворачиваясь к сыну.

— Ты что творишь! — повысил голос царевич. Пискнув это своим детским голосом настолько жестко и грубо, насколько мог. Отчего мама соизволила обернуться и со смесью раздражения и удивления уставиться на него. — Сидишь тут как побитая собака! Уже вся Москва судачит, что ты признала в этой шлюхе равную.

— Что ты несешь?! — раздраженно воскликнула мать.

— А ты думаешь царица бы обиделась на слова шлюхи? Ты ведь этой своей выходкой только подняла ее в глазах окружающих. Стали даже болтать, будто бы она новая царица. А ты — так.

Евдокия Федоровна зло прищурилась, но промолчала.

— Мама, чего ты этим добьешься? Тебя закроют в монастырь. Папа возьмет себе новую жену. Она родит ему еще одного мальчика. И меня отравят или еще как изведут. И себя сгубишь, и меня. Этого хочешь?

— Не говори глупостей.

— Ты мало уделяла внимания истории. А ты почитай. Такое в былые годы сплошь и рядом творили. Хочешь, чтобы я сдох? Так и скажи. И я уйду. Что молчишь?

— Сынок…

— Ты — царица. Ты себя не на помойке нашла. Чтобы не сказала тебе эта баба, все пустое. Ибо она шлюха, а ты жена царя и мать наследника.