Но как только через полминуты мы выехали из туннеля, я резко свернул на плавную линию выездной рампы.

— Зря ты это. К добру не приведет, — сказал Зейн.

— А вот посмотрим, чья правда, — отозвался я, укрываясь в разреженном потоке воздуха за ревущим впереди грузовиком.

Единственное, что теперь было видно нам сквозь лобовое стекло, — это концы ящиков, которыми он был нагружен. Если повезет, то все камеры — какого бы они ни были слежения — не обнаружили бы ничего, кроме фар несущегося впереди грузовика.

Десять минут спустя Хейли доложила, что настырные желтые фары, светившие нам вслед, исчезли. Я отстал от грузовика, предоставив его водителю нестись по полуночному шоссе без нас.

И снова дорога. Темный, пустынный хайвей. Повсюду царила ночь. Поскрипывали на поворотах покрышки. От сидений пахло чем-то незнакомым, детским соком, нашим потом.

— Что с нами происходит? — прошептал Рассел.

— Все на свете, — само собой вырвалось у меня.

— Нет, дружище, — ответил Рассел. — Я серьезно. Зейн… Его ничем не пробьешь, невозмутимый как черт. Я… Я сделал это. Я этого добился. Все те годы в больнице… Я чувствую…

— Пустоту, — сказал Зейн. — Свет.

— Да-а, — протянул Рассел, — думаешь, наши контрабандные пилюли действуют?

— Доктор Ф. говорил, что любой врач — это всего лишь инструмент. Что мы должны делать всю работу сами.

— Или пусть ее проделывают с нами, — сказала Хейли.

— Вот именно.

Знаки, которые наше сознание не успело зарегистрировать, промелькнули за лобовым стеклом.

— Ты думаешь, мы все еще психи? — уточнил Рассел.

— Да, — кивнул я. — Некоторые вещи не меняются.

— А я-то думала, ты считаешь, перемена — единственное настоящее в жизни, — хмыкнула Хейли.

— Какие глупости! — сказал я. — Если я прав, то я на неверном пути.

— Но куда мы едем? — спросил Рассел.

— В Вашингтон, округ Колумбия, — ответил Эрик.

— Короче, — попросил я.

— К Кайлу Руссо, — вступила Хейли. — К голосу по телефону. К черным буквам на белой карточке.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Рассел. — Вы с Эриком?

Хейли вздохнула:

— Чувства скоро перестанут меня волновать.

— Значит, ты такая же и осталась, — сказал Зейн. — И Эрик… Такие же, как вы были у Жюля… Вы такие же, как были. Но Виктор понемногу становится забавным.

— Я всегда был забавным!

— Не-а, — покачал головой Рассел. — Тебе просто казалось. За тобой слишком долго охотились, ты слишком много воевал, но теперь… Даешь слабину, дружище.

— Посмотрим.

Я обеими руками впился в руль автомобиля. Так мы промчались шестьдесят миль за час по ночному шоссе.

— Вот это да! — заорал Рассел.

Зейн рванулся вперед с заднего сиденья.

Но я отшвырнул его и снова намертво впился в баранку.

— Ну что, забавно? — спросил я. — Ха-ха! А может, недостаточно забавно?

Зейн, видный мне в зеркале заднего вида, нахмурился.

Тогда я спросил:

— Эрик?

Приказу надо повиноваться, даже если он отдан младшим по чину.