Но Линетт удивила его. Она удивила всех. Отправившись в один прекрасный день по магазинам, она не вернулась. И Джесси, и Шелби нашли под подушками записки от матери. В полном тоски и стыда письме, обращенном к младшей дочери, Линетт умоляла ту понять мотивы ее поступка: «Пожалуйста, поверь, что я делаю это в целях спасения своей жизни, – писала мать. – Хэнк никогда меня не отпустит, но в душе он хороший человек, и тебе будет лучше остаться с ним, чем убежать со мной».

Убежать. Джесси больше всего на свете мечтала убежать куда-нибудь со своей печальной и прекрасной мамой. Линетт подписала письмо «Погибшая Бабочка».

Тогда Джесси совершенно не поняла, что произошло. Она была напугана и чувствовала себя очень одинокой. Мать свою она за это возненавидела. Но постепенно она осознала, что отчаянные поступки, которые иногда совершают люди, вызваны либо великой смелостью, либо мрачной решимостью. Наверное, в уходе ее матери было и то и другое.

Прежде чем поставить бабочку на место, Джесси на секунду прижала ее к щеке, и холодный хрусталь немного остудил горящее лицо. После исчезновения матери в сердце у нее осталась пустота, заполнить которую было нечем, но в глубине души она знала, что должна простить, погибшую «Бабочку». Наверное, Линетт Флад даже не понимала, на какой ад обрекает своих дочерей, оставляя их на попечение приемного отца. Помимо того, что Хэнк достаточно много пил, никто и не подозревал о том, какое чудовище скрывается в темном сердце этого человека почти двухметрового роста – или какой жестокий конец ожидает его одной холодной ноябрьской ночью. По крайней мере, Шелби об этом явно не догадывалась, к ее вечному сожалению.

Встав из-за туалетного столика, Джесси подошла к шкафу розового дерева и достала оттуда джинсы и свитер – одежду для работы в саду. Дом начал казаться ей тесным, и Джесси почувствовала, что ей необходимо выйти на свежий воздух. Развязав пояс кимоно, она вдруг услышала резкий звук в соседней комнате – как будто кто-то открыл и закрыл комод.

– Джина? – крикнула Джесси, снова запахивая полы кимоно и спуская замерзшие голые ноги на теплый ковер. Это была явно не няня. Джина никогда не вошла бы в комнату, не постучав, разве что в исключительном случае.

Завернув за угол коридора, ведущего в собственно спальню, Джесси застыла на месте. Пальцы ее ног были погружены в мягкий ковер, подобно якорю, который должен был удержать ее. Сначала она увидела его обувь – пару потертых ковбойских сапог, которые Люк преспокойно положил на ее инкрустированный панцирем черепахи комод. В первый момент Джесси возмутилась, а потом почувствовала раздражение из-за того, что ее застигли врасплох. Как только стало ясно, что в соседней комнате кто-то находится, она должна была понять, что это он. Кто еще из домочадцев мог так бесцеремонно нарушить ее покой?

Люк развалился на кушетке рядом с камином, изучая фотографию в серебряной рамочке. Он оперся на одну ногу локтем, рукава-реглан его черного джемпера были закатаны – Люк представлял собой прекрасную модель для рекламы повседневной мужской одежды. Лицо его выражало скептицизм и презрение, но Джесси заинтересовало не это, а фотография. Это был их с Саймоном свадебный портрет, который она давным-давно убрала с глаз долой. Для того, чтобы найти его, Люк должен был перерыть все ящики ее секретера.

– Я тоже очень люблю пышные церемонии, – сказал Люк, поднимая глаза, как будто знал, что она все это время была здесь. Его полуприкрытые черными ресницами глаза внимательно осмотрели всю ее фигуру, заметив и наспех завязанное кимоно, и непричесанные волосы.

Призвав на помощь весь свой самоконтроль, Джесси сумела проигнорировать этот оценивающий взгляд.