Он вызывал в ней растущее изумление, порой перерастающее во вспышки ненависти, и это чувство напоминало взлом изнутри ее личности – неминуемый, насильственный, как лавина.

Саша признала для себя неприятный факт собственной сонливости, что бывало с ней в случаях крайней утомленности (она игнорировала трудности и неудобства для своего организма), а он, едва его помощница успела выйти из машины, быстрым шагом и с фонариком в руках поспешил искать нужную ему могилу.

Глядя на эту уверенную походку, скульптурно выраженную худобу заостренных черт лица, охотничий азарт в глазах и ослепительно явственную целеустремленность по жизни, она чувствовала в нем то, чего не было в остальных – бесконечную уверенность в собственном существовании на своем месте прямо здесь и сейчас. Уверенность, сломать которую невозможно. Она чувствовала в нем мощь намерения, с которым под Кристианом сама собой прогибалась реальность. Саша завидовала ему.

Теперь она, спотыкаясь, едва поспевала за своим неутомимым провожатым, захлебываясь густым, промерзлым воздухом.

Вот уже позади остались трамвайные пути, низенькое кафе, стилизованное под деревянную избу и унылые, безлюдные улицы с карликовыми, сталинскими постройками. За оградой им открывался иной мир. Скрипел под шагами снег на узеньких тропинках, ветер всё ниже и явственней гудел над головой, в отсутствии света ночь сделалась настоящей, дикой и непроницаемой.

– Кто ищет – вынужден блуждать, – прошептала Саша, вспоминая Фауста, которого учила урывками в больнице, если ей удавалось добраться до библиотеки, представлявшую собой, на самом деле, подсобку с тремя книжными полками.

Она нервничала. Злить и разочаровывать Кристиана было очень опасно. Кто знает, что он сделает, если она и впрямь повела его по ложному пути?

– Глупцы блуждают. Мудрые просчитывают путь, – ответил ей Кристиан, не оборачиваясь. – Не из Гёте, зато жизненно.

«Он знает наизусть цитаты бессмертных, поэтических памятников», – сделала себе зарубку Саша и тут же пресекла мысль: «Зачем мне эта информация? Провалю я эту его проверку или нет, по-человечески с ним общаться – наивность, смерти подобная». Она посмотрела в спину Кристиана, умчавшегося вперед ищейкой, взявшей след.

Сердце ее, задрожав, стало ощущаться в груди мертвым камнем, когда она увидела совершенно чистую, заснеженную и старую могилу, к которой давно никто не приходил. Саша смотрела на надгробие с фотографией, сжимая кулаки и едва дыша.

Она фатально, жестоко ошиблась. Никаких признаков того, что здесь был убийца. Ни единого.

«Бежать сию же секунду! Немедля. Не колеблясь». Саша быстро огляделась, шагнула назад. «Мой якобы дар видеть людей насквозь – бесполезное стечение обстоятельств, выросшее в патологию, и сейчас он произнесет это вслух. А я не могу слышать такое от него, это же приговор!». И она, как неуверенная кошка, сделала шаг назад.

«Я должна бежать, пока не поздно. Сейчас. Мне нечего терять. Кристиан в любом случае разозлится. В прошлый раз он по своей прихоти запихал меня в психушку, а в этот раз обещал просто убить».

Когда она побежала, спотыкаясь, не разбирая перед собой пути и чудом не падая, то первые несколько секунд не чувствовала погони. В полной тьме Кристиану догнать ее будет трудно, если он, вообще, соберется. Немного времени в запасе и эффект неожиданности были на стороне Саши. Лишь ветер, снег под ногами и стук собственного сердца в ушах сопровождали ее отчаянный побег.

Внезапно ей захотелось, чтобы Кристиан забыл про нее, но тут она поняла, что никогда сама не выбросит его из памяти. Ведь произошло нечто страшное – на секунду ей показалось, будто она нужна. Не ему, а, вообще, миру. И еще хуже – Саша увидела, что в этой ее особенности, в проклятье эмпатии, кроется страсть всей ее жизни, страсть разгадывать с упоением людские души.