Сам он в жизни во многом следовал строжайшим правилам пуританской этики, согласно которым не стоило ехать на машине, если можно преодолеть расстояние пешком, не говоря уж о том, чтобы звонить соседям по телефону — последнее просто грех. Услышав в трубке голос Гэббитаса, сообщившего, что он дома, в коттедже, Берден едва сдержался: почему же тогда не прийти сюда, если есть что сказать? От резкой отповеди его удержали мрачные, почти гробовые нотки, отчетливо различимые в голосе лесника.

— Не могли бы вы зайти ко мне? Вы и еще кто-нибудь?

У Бердена с языка уже рвались слова о том, что Гэббитас не похож на человека, страстно мечтающего этим утром о его обществе, но он снова сдержался.

— Может быть, вы намекнете хотя бы, чем вызвана ваша просьба?

— Лучше я подожду, пока вы придете. Это насчет веревки. — Голос звонившего слегка дрогнул. Не совсем ловко Гэббитас поправил себя: — Нет-нет, ни тела ни чего-то другого я не нашел.

«И слава Богу», — вздохнул про себя Берден, опуская трубку на рычаг.

Он вышел во двор и обогнул дом с фасада. Перед домом уже стоял автомобиль Вирсона. Солнце спустилось низко над горизонтом, но лучи не потеряли еще прежней силы. Упав на какую-то машину, вынырнувшую из лесу и помчавшуюся к дому по главной дороге, солнечный луч превратил ее в полыхающий белым пламенем ослепительный шар. Бердену больно было смотреть в ее сторону, и только когда машина остановилась поблизости и из нее показался Уэксфорд, он понял, чья она.

— Я пойду с вами.

— Он попросил прихватить кого-нибудь. По-моему, просто сдали нервы.

Они зашагали по узкой тропинке, ведущей через сосновую рощицу. Безмятежные солнечные блики, привычные ранним вечером, играли в разлапистых ветвях рождественских елей и тяжелых кедров, высвечивая ровные, одна к одной, иголки, зубчатые шишки, забавляясь многоцветием хвои, зеленой, голубой, серебристой, а подчас даже золотой или почти черной. Солнечный свет падал колоннами или висел паутинкой меж симметричными силуэтами. Воздух был сухой и смолистый.

Ноги слегка скользили на коричневых иголках, усыпавших тропинку и пространство между деревьями. Над лесом ослепительным белесовато-голубым куполом раскинулось небо. Повезло всем этим Гаррисонам и Гэббитасам, — подумал Уэксфорд, — жить в такой красоте! Наверное, пуще смерти они боятся лишиться ее. С тяжелым сердцем он вспомнил вчерашнее возвращение домой и две фигурки на обочине, застывшие плечом к плечу, — лесника и Дэйзи. Девушка положила руку на плечо мужчины и доверчиво смотрела ему в лицо — ну и что из этого следует? Они стояли далеко от него. Дэйзи из тех людей, которым непременно нужно коснуться собеседника в разговоре, ткнуть его пальцем в грудь, легонько, почти заботливо подхватить под руку…

Джон Гэббитас поджидал их в саду, нетерпеливо барабаня пальцами правой руки по ограде, словно сама мысль об отсрочке их встречи для него непереносима.

В который уж раз Уэксфорда поразила его внешность, его необычная красота. Будь Гэббитас женщиной, сердце зашлось бы от несправедливости: пропадать зря, похороненным в этом медвежьем углу! О мужчинах почему-то так говорить не принято. Он вдруг вспомнил слова доктора Перкинса о Харви Копленде и его внешности, но тут Гэббитас отвлек его, нетерпеливо предложив пройти в небольшой домик, а в гостиной ткнул тем же пальцем, что только что нетерпеливо отбивал дробь, в какой-то предмет, лежавший на выставленном на середину комнаты деревянном табурете с плетеным верхом.

— В чем дело, мистер Гэббитас? — спросил Берден. — Что происходит?

— Нашел. Нашел вот это.

— Что вы нашли и где?

— В ящике. В ящике комода.

Находкой оказался большой темно-свинцовый револьвер, металл на рукоятке был чуть светлее, с коричневым отливом.