Поезд сиял новизной, быстротой и модерном. Отыскав свое место, Уэксфорд быстро опустился на сиденье, уткнулся глазами в первую страницу газеты и тут же подумал о Шейле. Ее голос прозвенел в голове так отчетливо, что Уэксфорд вздрогнул.

— Ты решил его возненавидеть раньше, чем вы встретились!

Умеет же она становиться несносной! Ну чисто строптивая Катарина — странно, что эта роль ей не удалась.

— Не будь смешной, Шейла! Я никогда ничего не решаю, пока не увижу человека.

— Что ж, всему бывает начало. О-о, я прекрасно понимаю, в чем дело! Ты просто ревнуешь — и знаешь, что у тебя есть повод. Ты знаешь, что прежде мне мало кто был важен, даже Эндрю. Я полюбила — первый раз в жизни, и ты заметил сигнал тревоги, почуял опасность! Ты возненавидишь каждого, кто мне понравится. И все почему? Да потому что боишься — боишься, что его я буду любить сильнее, чем тебя.

Бывало, они ссорились и раньше, довольно часто. Такие уж это характеры, из тех, что яростно скандалят, выходят из себя, принимают решения — окончательно и бесповоротно, и уже через минуту забывают, что породило бурю. Но на этот раз все иначе.

— Речь ведь сейчас не о любви, — возразил Уэксфорд. — Мы говорим о здравом смысле и разумном образе действий. Ты отвергла, не исключаю, самую лучшую роль из всех возможных ради того, чтобы тащиться на край света следом за этим…

— Не смей ничего говорить! Не смей оскорблять его!

— Я не могу его оскорбить. Чем можно оскорбить негодяя? Этого пропитого клоуна-сквернослова? Да самое страшное оскорбление, на которое я способен, ему только польстит!

— О Господи! Хорошо хоть я не пошла в тебя языком! Послушай, отец…

Уэксфорд уязвленно фыркнул:

— Отец?.. С каких это пор ты меня так называешь?

— Отлично. Я вообще никак не буду тебя называть. Послушай меня, хорошо? Я люблю его больше всего на свете. И никогда не оставлю!

— Ну-ну, ты же не на сцене в театре «Оливье»! — не сдержался Уэксфорд. Он видел, что у Шейлы перехватило дыхание. — А станешь продолжать в том же духе — тебя вообще туда не возьмут.

— Вот интересно, — сухо проговорила Шейла. (Нет, она все-таки многое от него унаследовала!) — Интересно, тебе никогда не приходило в голову, насколько неестественна та близость между родителями и детьми, которая была между мной и тобой с мамой, — все эти звонки по два раза на неделе, постоянные поездки к вам и все прочее. Ты никогда не задумывался, почему это?

— Да я и так знаю. Потому что мы всегда с тобой милы и любезны, всегда любили тебя. Да мы тебя просто избаловали, позволяли веревки вить, и вот наконец я собрался с духом, чтобы раскрыть тебе глаза — и на тебя, и на этого твоего урода…

Закончить фразу ему не удалось. То, что он намеревался выложить ей в качестве резюме, логически вытекающего из решения «собраться с духом», Уэксфорд так и не сказал, более того, уже успел забыть, о чем это он. Шейла бросила трубку еще до того, как он успел выговорить следующее слово.

Он понимал, что не стоило так говорить с дочерью. Когда-то давным-давно его матушка, искренне сожалея о чем-то, частенько приговаривала: «Слову не место!» — вспоминая, верно, какую-то фразу из своей юности. Если б и вправду можно было взять обратно то, что успел наговорить! Произнести бы волшебные матушкины слова — и вот уже не осталось ни ехидства, ни оскорблений, никакого следа от этих пяти минут разговора. Но не-ет… Ему ли не знать: слово вылетит — не воротишь, разве что время сгладит обиду, укутает дымкой забвения, как и прочие вехи человеческой жизни.