— Как же ее сюда взяли?

— Переспала, наверное, с кем надо, — Черемушкин хихикнул.

— Тебе-то откуда это известно?

— У меня, слава богу, везде есть знакомые. Рассказали. Я не совру тебе, если расскажу, что она и без того гуляет от своего Коноваленко направо и налево.

— И это ты знаешь… — недоверчиво протянул он.

— Что я! — патетическим шепотом возопил Черемушкин. — Уж об этом-то знают все!

— И что же — муж все это терпит?

— А черт его разберет — то ли не знает ничего, то ли любит ее и прощает.

— Странно. Я слышал, что Коноваленко попсу поддерживает, помогает им раскрутиться. И вообще — дружит с тусовкой шоу-бизнеса. Мог бы и ей помочь на этом поприще. А она решила — в театр…

— Чужая семья потемки, — хмыкнул Черемушкин. — Видимо, она хочет быть актрисой — без малейших, правда, на то оснований.

— Ну-ну, — только и ответил он, но полученная о девушке информация внесла еще больше смятения в его душу. Он вспомнил лицо Всеволода Коноваленко, которого видел лишь по телевизору — оно напоминало морду грустной старой обезьяны. Видя эту образину, оставалось лишь удивляться, насколько изобретательна может быть природа в стремлении насолить своим созданиям. Но глаза известного бизнесмена глядели из-под пухлых надбровных дуг умно и цепко, и, несмотря на свою неандертальскую наружность, он не производил впечатление ограниченного человека. К тому же муж прекрасной незнакомки был не чужд искусству. В артистической среде считалось едва ли не хорошим тоном быть с ним знакомым. В той же степени, в какой он был некрасив, Коноваленко был влиятелен. Благодаря его финансовому благословению смогли громогласно заявить о себе несколько молодых певцов, и их творческая карьера стала складываться как нельзя более удачно. По официальной версии Коноваленко сделал свое состояние на лекарствах, но поговаривали, что есть у него еще и несколько криминальных бизнесов, — и, глядя на его тяжелое угрюмое лицо с сильно выдающейся вперед нижней челюстью, трудно было усомниться в этом.

Она, наконец, допила свой кофе и сказала кому-то в трубку «пока». Посмотрев на него прощальным взглядом своих удивительного оттенка глаз, вышла из кафе. После ее ухода он испытал смутную грусть оттого, что с ее уходом исчез и волшебный, фиалкового оттенка аромат.

— Гляди-ка, она на тебя, кажется, уже запала, — завистливо потянул Черемушкин.

— Тебе показалось.

После их первой встречи пару дней она не являлась ему на глаза, подсовывая вместо себя как бы невзначай лишь ненавязчивые приветы — то раздавался откуда-то издалека ее хрустальный смех, то в расписании репетиций, висящем на стене в коридоре, вписанное от руки карандашом, обнаружились ее имя и фамилия «Кенга — Майя Коноваленко». Тогда, прочитав эту запись, он узнал, что ее зовут Майей — до этого он называл ее про себя не иначе, как «жена Коноваленко». В последующие дни, сталкиваясь с ней в коридорах театра, он неизменно ловил на себе ее задумчивый изучающий взгляд, от которого ему становилось жарко. Заговорить с ней он не решился.

«Вы не будете, случайно, проезжать через Дворцовый мост?» — с этих слов началось их знакомство. Она задала ему этот вопрос, внезапно вырастя перед ним, как из-под земли, когда он, покинув театр, подошел к своему «Мерседесу». Прошла почти неделя с тех пор, как он увидел ее в кафе. Облако окутавшей ее дождевой взвеси, выхваченное из темноты светом фонаря, напоминало прозрачный кокон, повторяющий контуры ее тела.