Неподалеку от него стоял Всеволод Коноваленко. Одну руку он положил на плечо Яну, как будто защищал его от невидимой угрозы. Продюсер, хмурясь, смотрел на свои ботинки, — его мысли, похоже, были где-то далеко. Черное пальто не шло ему, делало его фигуру нескладной. Виски Всеволода чуть тронула седина, складка между бровей, появившаяся в последнее время, так и не разгладилась. Время от времени Ян робко поднимал глаза на отца, как будто хотел сказать ему что-то, но тот настолько ушел в себя, что не замечал этого. Ножки мальчика, торчащие из под объемной куртки, были худыми, как спички, вязаная шапка скрывала лысый череп. Врачи сказали, что волосы у Яна отрастут, а пока он стеснялся своего вида, и не снимал головной убор. Его должны были выписать только через несколько дней, но он настоял на том, что должен присутствовать на похоронах Марго. Коноваленко разрешил.

Тогда встал щекотливый вопрос — стоит ли Яну видеть его настоящее лицо. В последнюю встречу с малышом в больнице он осторожно заговорил с ним на эту тему. Ян отреагировал философски. «Какая разница. Я же дружу с тобой не потому, что ты клоун» — сказал он. На кладбище Ян сразу узнал его, радостно заулыбался, застенчиво протянул руку. Всеволод, стоявший рядом, лишь вежливо кивнул; за всю церемонию они не сказали друг другу ни слова. Благодаря Яну между ними теперь установились те отношения, что называют «худой мир». Их разговор возле операционной продолжался не более минуты и запомнился ему в мельчайших деталях. В свое время он подолгу мог фантазировать, что он скажет Всеволоду, если у них состоится свидание. Он искал прибежища в метких фразах, которые собирался бросить своему обидчику в лицо и которых придумал бессчетное множество. Но, идя на встречу к Коноваленко, он не взял с собой ни одной из них. В сердце не было страха, не было и злости. Когда он подошел к Всеволоду, одиноко сидевшему на скамейке, тот поднял слегка затуманенные горем глаза, и какое-то время молча смотрел на него. Удивления у него на лице не было. Наконец, он тихо произнес: «Я догадался, что это был ты. Не знаю, как, но догадался». А потом просто добавил: «Ян вот просил тебе передать» — и протянул рисунок.

Все оказалось очень просто. Он взял рисунок, положил его в папку, и, не прощаясь, направился к выходу. И тогда вдогонку он услышал: «Он сказал, что будет рад видеть тебя после операции». Это не было примирением в полном смысле слова, но в эту минуту он понял, что что-то в его жизни закончилось, и что-то новое взяло свое начало. «Я обязательно приду», — кивнул он, обернувшись, и вышел. На улице он рассмотрел рисунок. Ян изобразил его лицо в виде большого ромба, расчерченного внутри на множество треугольников — треугольники-«глаза», треугольник-«нос», треугольник-«рот»… Цветовая гамма безошибочно позволяла определить в этом изображении голову клоуна.

…Над могилой Марго было произнесено мало слов, но, странное дело — это не покоробило его. Ему запомнился смешной лилипут в голубой куртке, который начал свою надгробную речь так: «С уходом Марго в загробном мире станет гораздо веселей, а в нашем — грустней». Произнеся эту фразу, лилипут стал заикаться от волнения, а потом и вовсе забыл текст. Какое-то время он судорожно ловил ртом воздух, и, наконец, закрыв лицо руками, всхлипнул, как ребенок. Друзья увели его в сторону. «Как точно сказано. Не переживай, что забыл остальные слова, — мысленно подбодрил он оратора, — Все равно больше и добавить нечего».

К выходу с кладбища они шли по тропинке, растянувшись длинной вереницей, и за его воротами разошлись кто куда. Родители увезли детей на машинах. Он купил цветы в киоске для мамы и Майи, и, положив их на могилы, пошел вместе с оставшимися людьми в заказанный автобус, который должен был доставить их на поминки.