— Понятно. Это значит, что все может быть?..

— Да… Кстати, Ян закончил какой-то твой портрет. Он ждал тебя до последнего момента, чтобы вручить его лично. Я говорила ему все это время, что ты болеешь, — Марго аккуратно поставила чашку на салфетку. — Рисунок сейчас у его отца. Я заберу его завтра для тебя.

— Спасибо.

— Не за что.

Марго ушла, не допив чай, и оставила его наедине со своими мыслями. Он лег спать, но всю ночь проворочался в постели. Сон не шел.

На следующий день Марго стало так плохо, что он заволновался не на шутку. Удивленный тем, что утром не хлопала ее калитка, он зашел к ней. Марго лежала на постели, вцепившись пальцами в покрывало, натянутое до подбородка, и ее лицо из серого стало слегка синюшным. Синева разлилась у нее и в лунках ногтей. К тому же она призналась, что ее мучает жгучая, ни на минуту не ослабевающая боль в груди. Лежа на спине, она елозила руками по кровати, как будто ее пронзили, как бабочку, булавкой. Зная наверняка, что означают эти симптомы, он взял ее мобильный и вызвал скорую. Она не попыталась его остановить, и это напугало его еще сильней. Почти два часа они провели в томительном ожидании санитаров. Он часто выходил на улицу, чтобы посмотреть на лесную дорогу — не мелькает ли в еловой зелени белый корпус скорой. Небо затянули облака; вдали, за лесом, все пространство было заштриховано нитями падающего снега.

Дома он достал из тумбочки все лекарства Марго и разложил на стуле возле кровати, как будто это могло ей помочь. Приехавшие санитары оказались высокими и очень симпатичными парнями. Они ухмыльнулись в ответ на предложение Марго «ограничиться домашним лечением» и велели ей быстро собираться. Он доставал ее вещи из шкафа и складывал в сумку, испытывая смущение от того, что вторгается в деликатную сферу женского белья; ее одежда, которой, как он и предполагал, оказалось совсем немного, была сложена аккуратными стопочками, и источала аромат стирального порошка.

До ближайшей лечебницы они добирались еще почти час. В машине его посетило дежавю. Совсем немного времени прошло с того момента, когда он спешил по больничному коридору, чтобы увидеть мамино лицо. Ему казалось тогда, что хуже, чем это, ничего с ним уже случиться не может. А теперь Марго… И страх такой же.

Марго держалась молодцом, и, время от времени разлепив запекшиеся губы, давала ему небольшие поручения по хозяйству. Он делал вид, что внимательно слушает и даже сказал ей шутливо: «Ты, видимо, симулируешь, чтобы заставить меня потрудиться у тебя дома. Сделаешь все сама, когда вернешься, не пудри мне мозги».

Наконец, они подъехали к кирпичному забору больницы. Шел снег. Двери «скорой» открылись, и санитары подкатили к ним инвалидную коляску. Увидев ее, он почувствовал, как у него темнеет в глазах. Тяжелое дыхание Марго, пропахшее дезинфекцией нутро «скорой» не напугали его так, как эта коляска. Кресло было как приговор. Каждый день оно курировало от скорой к приемному покою, и его затертое тысячами спин сиденье и отполированные до блеска ручки хранили долгую летопись чужих страданий. Некоторые садились в него для того, чтобы никогда уже не покинуть больницу. Позволив Марго воспользоваться им, он распишется в том, что она очень плоха. Марго никогда не сядет в инвалидное кресло. Он взял ее на руки и понес ко входу. Если кто-нибудь из санитаров попытается его остановить, он отвоюет право на то, чтобы Марго не попала в больницу на кресле, кулаками. Ему не препятствовали. Марго, тело которой было очень легким и теплым, смущенно улыбалась у него на руках, и стряхивала с волос снежинки. Она поняла его замысел. Марго тоже не хотела признавать за болезнью право распоряжаться собою. Она даже слегка болтала в воздухе ногами, совсем, как когда сидела у него за столом и пила чай.