— Почему фотография — твоя?

— А я дала им интервью! Вот послушай, — она стала читать: «Жена Игоря рассказала нашему корреспонденту, что в клинике, где находится Игорь Лефортов, делают все возможное для того, чтобы вернуть актера к работе, но его выздоровление займет много времени. Игорю потребуются несколько операций. Врачи затрудняются указать сроки, в которые он сможет вернуться в строй…»

— Понятно. Можешь не продолжать.

Заметка ему была неинтересна. Действие укола ослабевало, и каждое слово, произнесенное Мариной, гулко отдавалось у него в голове, причиняя мучения. Кровь, ударяющая в шейную ямку, грозилась, прорвав кожу, выплеснуться наружу.

— Это еще не все. Вот тут еще дальше: «Рассказывая нам о трагедии, постигшей ее мужа, Марина Лефортова не смогла сдержать слез. Она сообщила так же, что поток сообщений Игорю не иссякает. Поклонники желают своему кумиру скорейшего выздоровления, поэтому можно с уверенностью сказать, что у Игоря Лефортова по-прежнему, полный аншлаг…» По-моему, неплохо сказано. Но фотография не очень удачная, как ты считаешь?

— Заткнись, пожалуйста, — прошептал он. В нем закипала ярость к Марининой глупости, к военно-патриотическому идиотизму статьи, так жизнерадостно и оптимистично рассказывающей о его несчастье, ко всем этим безграмотным «тело знаменитости» и «полный аншлаг». Боль, лениво, как змея, зашевелилась в недрах тела, медлительно и сладострастно принялась разворачивать свои кольца.

— Что? — она не расслышала и наклонилась к нему поближе.

— Я попросил тебя заткнуться, — медленно, по слогам произнес он — Мне очень плохо. А ты думаешь только о том, как ты выглядишь на фотографии в интернете. Ты и сейчас, придя в больницу, зачем-то вырядилась, как на праздник.

— Я вырядилась, потому что у нас с тобой сегодня третья годовщина свадьбы, — ее голос задрожал.

Он, действительно, забыл о свадьбе.

— Да, двадцать второе сентября. Прости, запамятовал, — извинился он.

— Ничего.

Он посмотрел на нее, щедро залитую ярким больничным светом. Его Марина подурнела — под глазами у нее наметились припухлости, а уголки губ, вокруг которых, как скобки, залегли маленькие жесткие складки, немного изогнулись вниз, что придало ее лицу скорбное выражение и делало ее старше. В день, когда он встретил Марину, ее нежное личико с тонкими чертами и капризным ротиком показалось ему похожим на мордашку маленького эльфа. Сейчас же он видел перед собой не миловидного эльфа, а усталую бледную женщину. Яркие перламутровые тени на воспаленных веках и розовая помада лишь вносили в ее потускневшую внешность сумбур.

— А какая свадьба бывает на три года? — поинтересовался он.

— Кожаная.

— Как символично…

— Не говори глупостей. Главное, выздоравливай скорей, — отмахнулась она.

— Ты обиделась на меня? — спросил он ее.

Она ничего не ответила, а только часто-часто заморгала, не давая пролиться набежавшим слезам, и непонятно было — плачет ли она от жалости к нему или к себе. Он никогда не умел определить истинную причину слез своей жены. Возможно, в этом заключалась ее последняя для него загадка. Марина быстро протерла глаза, сверкнув сияющими красными ногтями.

— Ты не очень хорошо выглядишь, — сменил он тему. — Опять балуешься зельем каждый день?

— Нет, — сказала она, но на этот раз ему было понятно, что она врет. Он знал, что неприятные метаморфозы, которые претерпела ее внешность, вызваны приемом наркотиков, но обсуждать сейчас поведение Марины у него не было ни сил, ни желания.