Граф Ньюкасл кивнул и с удовлетворением похлопал по висевшей у седла сумке.

— Более чем удачным, Велвет. Фортуна наконец-то соизволила нам улыбнуться.

Они вошли в свои покои и сразу же увидели плачущую Эмму.

— Ах, лорд Ньюкасл…

Ужас сдавил сердце Велвет, когда она заметила на фартуке служанки кровавые пятна. Девушка бросилась в спальню матери, заранее страшась того, что ей предстояло увидеть. Поспешившая за ней Эмма, всхлипывая, говорила:

— Графиня сильно закашлялась, а потом у нее начались спазмы, и… горлом пошла кровь. Господи, сколько было крови!.. Я ничем не могла ей помочь.

В ужасе содрогнувшись, Велвет устремила взгляд на бледное лицо матери и кровавые пятна, покрывавшие ее одеяло.

«Нет, Господи, нет… — мысленно твердила девушка. — Она не может, не должна умереть… Ведь отец сказал, что фортуна наконец-то улыбнулась нам!»

Глава 2

Грейстил Монтгомери метался по крохотной камере как волк в клетке. Он находился в заключении в неприступном замке Бервик, где стояли гарнизоном солдаты генерала Джорджа Монка. Несколько раз в неделю Монк заглядывал к нему, чтобы понаблюдать за ним. Зашел он и в этот день. Увидев его, Грейстил схватился за прутья решетки.

— Отпустите моих людей, генерал! Они всего лишь выполняли приказы и не представляют для вас никакой угрозы.

Генерал Монк, дородный и широкоплечий, какое-то время молча смотрел на пленника. Наконец с усмешкой проговорил:

— Какой вы, однако, упрямый. Повторяете эти слова чуть ли не каждый день. Почему вы думаете о благе своих солдат больше, нежели о своем собственном?

— Они слишком молоды, генерал. В сущности, они еще мальчишки. Заточение здесь означает для них медленную смерть. Если вы отпустите их, они, забыв о войне, просто разбегутся по своим нортумберлендским фермам.

— Я с радостью освобожу их… — Монк сделал паузу, — если вы, милорд, перейдете на сторону парламента и будете сражаться под моим началом.

Грейстил решительно покачал головой:

— Нет, генерал. Я никогда не буду сражаться за Кромвеля. Потому что я — роялист.

— А вы знаете, что я тоже когда-то был роялистом?

— Стало быть, вы ренегат, перебежчик? — Грейстил взглянул на генерала с явным осуждением.

Монк снова усмехнулся и, пожав плечами, продолжил:

— Между прочим, я сидел в лондонском Тауэре. Сидел целых два года, показавшихся мне вечностью. А потом мне предоставили выбор: или гнить в Тауэре дальше, или присоединиться к армии парламента и отправиться в Ирландию сражаться с тамошними повстанцами. Я выбрал последнее.

Монтгомери пристально посмотрел в глаза Монка. «В глубине души этот человек ненавидит Кромвеля так же, как и я», — подумал капитан.

— Я слышал только о ваших деяниях в Шотландии, генерал. Между прочим, созданный вами полк колдстримской гвардии заслуживает самых высоких похвал.

— В таком случае вступайте в него, Монтгомери.

Грейстил снова покачал головой:

— Я давал присягу Стюартам, и моя шпага принадлежит Карлу II.

Потянулись бесконечные зимние месяцы. И Монк, когда бы ни приезжал из Эдинбурга, обязательно приходил в камеру Грейстила, вновь и вновь повторяя свое предложение. Однако роялист по-прежнему упрямствовал. Но скудный рацион и постоянный холод были не самыми суровыми испытаниями, которые приходилось переносить Грейстилу. Куда больше мучений доставляла ему мысль о том, что его молодые солдаты испытывают в своих камерах даже горшие муки, и временами эта мысль едва не сводила его с ума.

Как-то утром стражник сообщил ему, что один из его солдат повесился в своей темнице.