Печеркин отодвинул фотографии. А Суетин открыл стол, вытащил из него ремень, положил рядом с собой:

— На фотографиях ты, наверное, не рассмотрел его?

Печеркин отвернулся.

— Что? Не хочешь со мной разговаривать?.. Я тут, — Дмитрий Николаевич показал на фотографии, — ни при чем. Меня с тобой говорить долг обязывает. И закон. Так что…

— Спрашивайте, — попросил Печеркин.

Под тяжестью улик и свидетельских показаний Печеркин одну за одной подтверждал детали минувших событий. Когда заговорили о Шадринске и вспомнили чуть было не разразившийся скандал, он устало сказал:

— Психанул. Было…

— И после этого у тебя созрело решение убить его? — спросил Дмитрий Николаевич.

— Никакого решения у меня не было, — отозвался Печеркин.

— Не понимаю.

Печеркин замолк и с силой потер руки.

— Дайте еще папироску! — Раскурил, сильно затянулся. — Не было, говорю, никакого решения. Все эта сука!..

— О ком ты?

— О Коляскиной… С самого Шадринска пудила. Денег чемодан, говорила, зря пропадут… А я убивать не хотел.

— Но убил ведь!..

— Не убивал. Когда провожали его, дорогой разругались, он стал меня душить, но… мне под руку камень попал, я его по голове. Думал, оглушил немного, а он мертвый…

— Врешь, парень, — оборвал его Дмитрий Николаевич. — На, посмотри еще вот эту фотографию. Ты ее не видел.

И он передал Печеркину фотографию черепа после медицинской обработки раны.

Любому, даже не искушенному в криминалистике человеку стало бы ясным, что такой громадный пролом на черепе камнем сделать невозможно.

— Понимаешь?..

— Ну, не дрались мы, — сразу же изменил свое предыдущее показание Печеркин. — Разругались просто. Стал он про мать опять говорить разное. Одернул я его несколько раз, а он — назло… Подвернулась под руки тормозная колодка. Ей и стукнул…

Суетин укоризненно покачал головой.

— Крутишься ты… а куда вывернуть надеешься, не понимаю. Если ты убил его без умысла, то, наверное, сбежал бы поскорее от этого места. А то ведь и ремешок на руку накинул, и хоть неважно, а прикрыл свою «работу» снежком… И деньги не забыл. Все по плану!

— Не хотел я его убивать! — истерически крикнул Печеркин. — Это шадринская сука всю дорогу мне мозги крутила!.. Уже на полдороге к Красному были, а она через каждый шаг: «Давай!» да «Давай!»…

…На очной ставке с Коляскиной Печеркин повторил эту часть своих показаний, и тогда не выдержала Коляскина. Все: и безобидность ее, и веселость, и простота — все слетело с нее в мгновение. Она захохотала издевательски и зло, натянула Печеркину кукиш:

— Вот как я учила тебя убивать, бандит! Он не хотел, видите ли!.. Так на что ты в рукаве от дома две версты штырь-то нес, а?.. — И стала в оскорбленную позу: — Я и поехала-то в Свердловск, чтобы мужика от смерти спасти, да не сумела… А перед следователем молчала, тебя жалеючи. Теперь не стану…

Дмитрий Николаевич понял, что наступил тот самый отвратительный момент развязки, когда уличенные преступники в животном страхе перед суровой расплатой начинают спасать свою собственную шкуру. Все, что до этой минуты составляло их тайну, всплывало наружу. И уже не отрицалась собственная вина, а лишь побольше выпячивалась преступная доля соучастника. В такие минуты следователю бесполезно вмешиваться. И Дмитрий Николаевич, как и Моисеенко, присутствовавший при этом, молча курил, прислушиваясь к последней ссоре Коляскиной и Печеркина.