– Но почему не отца и не брата?

– Это – твое, – повторил дед. – Чтобы ты вспоминал о Земле… и обо мне. Ты же будешь беречь их, не так ли? Ведь это последние шесть вещей с Терры, которые остались у нас. Если мы их потеряем, нам уже негде найти нечто подобное. Ну вот… возьми, возьми. – Он вложил их в ладони Вальбена. – Вот… Это из Греции. Возможно, когда‑то ее держал в руках Сократ или Платон, а теперь она принадлежит тебе.

Это оказался последний раз, когда ему пришлось поговорить со своим дедушкой.

Много месяцев после того дня Вальбен не расставался с тем кусочком керамики и куда бы ни шел, брал его с собой. Стоило Лоулеру потереть ладонью о его неровную шершавую поверхность, и возникало ощущение, что Земля оживает у него под рукой и из кусочка глиняного сосуда с ним разговаривает сам Сократ или Платон.

…Ему пятнадцать лет. Его брат Койри, ставший моряком, приехал домой погостить. Брат на девять лет старше Вальбена, самый старший из трех детей доктора Лоулера. Средний – маленький Бернат – умер так давно, что его почти никто не помнит. Койри должен был стать островным врачом, но его не интересовала медицина; врачебная практика привязала бы к одному‑единственному клочку «суши». Море, море и еще раз море – вот к чему постоянно стремился старший из отпрысков Лоулера. Итак, он стал моряком, и письма от него стали приходить из таких мест, названия которых ничего не говорили Вальбену: Вельмизе, Сембилор, Тетопаль, Мейза Мейзанда. А теперь вот Койри приехал сам, правда, ненадолго, сделав остановку на Сорве по пути на Симбалимак, остров, расположенный в море, которое носило красивое название Лазурного и казалось таким далеким, словно находилось в другом мире.

Вальбен не видел брата четыре года и не знал, чего можно ожидать от этой встречи. У приехавшего в гости было такое же лицо, как и у их отца, те же черты лица, которые начали проявляться и у младшего Лоулера: тяжелая нижняя челюсть, длинный прямой нос… Но кожа гостя настолько загорела и обветрилась, что напоминала старую выделанную шкуру рыбы‑ковра, а на щеке у него – широкий шрам лилового цвета, протянувшийся от уголка глаза до рта.

– Одна морская тварь постаралась, – объяснял Койри, – но я ей отомстил.

– Он хлопнул Вальбена по плечу. – Э, да ты здорово вырос! Стал таким же высоким, как и я. Правда, весишь поменьше. Нужно поправляться, дружок. – Брат подмигнул. – Поплыли со мной как‑нибудь на Мейзу Мейзанду. Вот там‑то ты узнаешь толк в еде! У них каждый день пир… А женщины! Какие женщины, парень! – Он нахмурился. – Ты ведь уже бегаешь за бабами? Что я спрашиваю? Конечно, бегаешь! Да? Ну… Вэл, как насчет путешествия? Когда я вернусь с Симбалимака, ты поплывешь со мной на Мейзу Мейзанду?

– Ты же знаешь, я не могу уехать отсюда, Койри. Мне нужно учиться.

– Учиться?

– Я занимаюсь с отцом медициной.

– О! Да, конечно! Совсем забыл об этом. Ведь ты будешь следующим доктором Лоулером. А разве тебе нельзя немного поплавать со мной по морям?

– Нет, – ответил Вальбен, – нельзя.

И тут он понял, почему дед отдал ему кусочек земной керамики, а не старшему брату.

Койри больше никогда не возвращался на Сорве.

Вальбену исполнилось семнадцать, и он с головой ушел в свои занятия медициной.

– Настало время научиться делать вскрытие, – как‑то сказал ему отец. – До сих пор мы занимались теорией… Но рано или поздно нужно заглянуть внутрь этого мешка, что величается телом.

– Может, подождем, пока я закончу курс анатомии, – предложил Вальбен, – чтобы лучше понять то, что увижу во время вскрытия.