Холодные голубые глаза священника сверкнули.

– Неужели вам не все ясно? Это мой мир, он близок мне.

– Гм‑м… Здесь вы можете вершить свои святые дела и вести нас к спасению?

– Ни в малейшей степени. Я прибыл на Гидрос ради себя, а не ради вас.

– Ах, так! Вы прилетели сюда из чистейшего мазохизма и желания наказать себя за какое‑то прегрешение… Верно, отец Квиллан? – Тот промолчал, но Лоулер чувствовал, что, должно быть, попал в самую точку. – Но за что? За преступление? Вы же только что сказали об отсутствии преступности там…

– Мои преступные действия оказались направленными против самого Бога, – перебил собеседника священник, – и это сделало меня фактически одним из вас, то есть изгоем, отщепенцем по природе.

– Преступления против Бога, – задумчиво повторил Вальбен. Господь представлял для него понятие столь же туманное, далекое и загадочное, как и джунгли, обезьяны, утесы и козы. – Что же вы могли совершить против него? Если Он всемогущ, то, следовательно, неуязвим, ну а если не всемогущ, то какое имеет право называться Богом? Кроме того, неделю или две назад вы говорили, что не верите в него.

– Что само по себе уже является преступлением против Него.

– Но только в том случае, если вы являетесь убежденным верующим. А вдруг Его нет? Тогда какой вред вы можете причинить чему‑то несуществующему?

– У вас стиль священника при ведении казуистического спора, – одобрительно заметил Квиллан.

– Вы серьезно заявили тогда о своей нетвердости в собственной вере или пошутили?

– Да, вполне серьезно.

– Вы не играли в словесные игры? Не предлагали мне немного дешевого цинизма ради мгновения пустого развлечения?

– Нет. Ни в коем случае. Клянусь! – Священник протянул руку и пожал запястье Лоулеру – странный, излишне доверительный жест, который в другое время Вальбен мог бы счесть за недопустимую бестактность, но сейчас показавшийся необычайно искренним, идущим от чистого сердца. Очень тихо священник произнес:

– Я посвятил себя служению Господу, будучи еще совсем молодым человеком. Возможно, это звучит довольно высокомерно, я знаю… Но в реальности сие означало тяжелую и неприятную работу, не просто долгие молитвенные собрания в холодных, продуваемых всеми ветрами залах в самые неподходящие часы дня и ночи, но также выполнение обязанностей настолько мучительных, что только врач, я полагаю, способен по‑настоящему понять мое прошлое состояние. Омовение ног нищим, так сказать. Но таков наш крест. Я прекрасно знал, на что иду, и не ждал за это никаких наград. Но чего совершенно не представлял, Лоулер, о чем поначалу ни в малейшей степени не догадывался, оказалось то, что чем больше и самоотверженнее я служил Богу, трудясь на благо страдающего человечества, тем больше подвергался периодам абсолютного духовного опустошения. В течение длительных промежутков времени я чувствовал себя отрезанным от Вселенной, окружавшей меня, человеческие существа делались противны мне и чужды, равно как и представители инопланетных цивилизаций… Я терял последние крохи веры в ту Высшую Силу, которой поклялся посвятить всю свою жизнь. Появлялось чувство полного одиночества… Описать словами такое просто невозможно. И чем больше я работал, тем более бессмысленными начинали казаться все усилия… Жестокая грубая шутка: я надеялся стяжать Божью благодать, а вместо этого Он одарил меня крепчайшими дозами неверия и откровенного безбожия. Лоулер, вы слушаете?

– И что же, по вашему мнению, вызывает у вас это чувство пустоты?

– Поэтому‑то я и прибыл сюда… Хочу попытаться понять это.