– Выйдет. Если нас оставят в покое.

– Анна, замужество – нелегкая штука, даже когда муж и жена с детства привыкли жить в одинаковых условиях и верить в одно и то же. А без этого оно неизбежно обречено на неудачу.

– Нет! Оставь меня в покое!

И я выбежала вон из комнаты, чтобы не расплакаться при маме. Почему она не хочет понять, что я чувствую? Я была вне себя от отчаяния и, ногой распахнув дверь, бросилась поперек кровати.

Спрятав лицо в подушке, я плакала, пока у меня не заболело горло и не распухли глаза. Заснула я в слезах. И всю ночь ворочалась с боку на бок.

Нелли прижала уши и напрягла спину, когда я, укрепив на ней холодное седло, хотела было вскочить на нее. Даже моя лошадь была против меня. Я разозлилась и ударила ее пятками, после чего она, жалостливо оглядываясь на ячмень, послушно потрусила к реке.

Я надела теплое пальто и шерстяную шаль, но все равно дрожала от холода так, что у меня зуб на зуб не попадал. Тень уже ждал меня, и я поняла, что он, завернувшись в шкуру бизона, провел ночь под «нашим» деревом.

– Ты плакала, – сказал он, когда я спешилась. – Досталось после моего ухода?

– Нет, – солгала я.

– Анна, зачем говорить неправду? – ласково попенял он мне. – Я же предупреждал тебя, что мне лучше держаться подальше.

– Пожалуйста, не ругай меня, – попросила я. – Того, что было вчера, мне хватит до конца жизни.

– Ты замерзла. Иди, я тебя согрею.

Он расстелил шкуру под деревом, усадил меня рядом с собой и накрыл нас обоих этой шкурой. Сидеть так было наслаждением, и я протянула ему губы для поцелуя, желая только одного, чтобы он крепко обнял меня и успокоил ласковым прикосновением. Как всегда, я чуть не задохнулась от счастья и не хотела отрываться от него, но Тень отстранил меня, и я беспокойно посмотрела на него.

– Что-нибудь не так? – спросила я дрожащим голосом.

– Анна, ты должна уговорить отца уехать из долины. Будет война. Она будет если не в этом году, то в следующем.

– Какое это имеет отношение к нам?

– Имеет. Если мой народ будет воевать, я тоже буду воевать. Но я не хочу воевать с твоими родителями. Я не хочу, чтобы кого-нибудь убили.

Мысль, что мы можем погибнуть, до сих пор не приходила мне в голову. Война, так же как все разговоры о ней, казалась мне далекой и нереальной, словно она должна была случиться где-то на другом краю земли. Даже когда сожгли дом Генри, моих чувств это особенно не задело. Никто не пострадал, да я и не была с ними толком знакома. Обыкновенная семейная пара с детьми, которая время от времени заходила в наш магазин.

– Может быть, войны не будет, – довольно бодро проговорила я. – Но даже если будет, зачем твоему народу обижать нас? Раньше ведь нас не трогали.

– Теперь не то, что раньше. – Тень был серьезен как никогда. – Охотники убивают бизонов ради шкур, а мясо оставляют гнить на солнце. Мой народ не может выжить без бизонов. К тому же этим летом еще десять семей построили дома в южной части долины. Скоро приедут еще десять и еще десять. Охотники – это беда, но поселенцы – беда пострашнее. Они являются сюда со своими семьями и со скотом и огораживают землю. Мы должны остановить их, пока это еще возможно.

«Мы должны остановить их, пока это еще возможно…» От этих слов у меня мурашки побежали по спине, и все же я его понимала. С каждым днем у нас прибывало народу, и, считая десять семей, о которых упомянул Тень, сейчас в Медвежьей долине жило всего семнадцать семей. Здесь уже построили церковь и даже школу.