Зивилла устало вздохнула. Эти доводы она выслушала, наверное, десяток раз, ее теперь даже не тошнило. Зато на лицах Каи-Хана и Ангдольфо то и дело проглядывало отвращение. За тысячелетия мир способен измениться до неузнаваемости, но люди всегда остаются прежними. Почти не меняется численное соотношение дураков и умных, злодеев и добряков, подонков и порядочных. У одних душа светится, у других лишь смердит, как кусок дерьма. Один младенец с наслаждением отрывает бабочкам крылышки, другой обливается слезами, ненароком раздавив таракана. Можно ли научить человека уважению к ближнему? Иные считают, что с помощью пыток его можно научить чему угодно.

— Так это из уважения ты сжигаешь мальчишек заживо? — угрюмо спросила дама Когира. — Из уважения травишь людей черным лотосом, из уважения ведешь на мирную Бусару банду кровожадных гиен?

Задетый за живое, Бен-Саиф повысил голос:

— Осмелюсь напомнить, госпожа Зивилла, я солдат! Солдат из армии, которая больше века защищает свою страну от алчных чужеземцев. Известно ли тебе, сколько нехремцев участвовало в последнем набеге Токтыгая на наш пограничный форт? И кто их туда звал? Только потому, что на старости лет твой король взялся за ум, мы и хотим предложить ему выгодные условия мира. Но он должен ценить этот жест! Дорожить вашим расположением! Мы могли бы в считанные дни поставить его на колени, для этого достаточно прислать сюда две-три сотни таких, как я. Но мы хотим, чтобы он сам, по доброй воле, принес моему монарху клятву верности. Мы превыше всего ценим здравомыслие, и тот, кто сумеет его проявить, вправе рассчитывать на мирволение короля Агадеи. Каи-Хан дал слово, что в Бусаре ни с одной головы не упадет волос, если жители без боя пустят нас в город. Что это, как не жест здравомыслия и доброй воли? Отчего бы и тебе не позаботиться о благополучии бусарцев? Мы просим о сущем пустяке: потолковать с Гегридо по-родственному, убедить, что…

— Когда речь идет о чести, — перебила Зивилла, — моему дяде все едино, что родная племянница, что перебежчик из ее свиты. — Она повернулась к Ангдольфо. — Удивляюсь, почему он не украсил твоей головой крепостную стену?

Барона передернуло. Он вспомнил штыри над городской стеной — на них даисские палачи насаживали головы преступников, вспомнил перекошенное яростью лицо Гегридо. Его спасло только обещание, что Каи-Хан изнасилует Зивиллу и отдаст на потеху солдатам, если к назначенному сроку барон не вернется в лагерь целым и невредимым.

— Жест здр-равомыслия! — заорала вдруг ему в лицо глупая зеленая птица. — Пер-ребежчик!

— Хакампа! — рявкнул на нее Каи-Хан. — Закрой клюв, а не то я его вырву.

— По-р-родственному! — не унимался Хакампа. — Клятву вер-рности!

Багровея от злости, Каи-Хан поднялся во весь свой медвежий рост, и Зивилла с ужасом посмотрела на попугая, но апиец направился не к расшалившемуся любимцу, а к ней. Нагнулся, протянул ручищи, ухватился за бархатную тунику, разорвал до живота вместе с исподней рубашкой.

— Ты слишком много болтаешь, коза, — процедил он сквозь зубы. — И слишком много о себе мнишь. Но сейчас мы с тобой узнаем, кто чего стоит.

— Эй-эй, постой! — Встревоженный Бен-Саиф бросился к соправителю Апа, но тот небрежным взмахом руки отшвырнул его, как муху. — Погоди! Это ничего не даст! У нас есть другой способ…

— Закр-рой клюв! — заорал Хакамба.

— Закрой клюв, — бросил сотнику Каи-Хан.

«Я уже знаю, кто чего стоит», — подумала Зивилла.